Сколько ни представлял Густав доказательств, какие только ревность могла выдумать, сколько ни старался уговорить Моргона, чтобы он не возвращал Морица, но ничем не мог утушить пламени отеческой нежности. Письмо было послано. Сластолюбец вознамерился произвести в действо свое предприятие, вознамерился, чего бы то ни стоило, залучить в свои руки невинную Сигизбету, которая в продолжение разговора сидела с слезами на глазах; благородный стыд препятствовал ей вступиться за Морица.
Густав вышел из комнаты и, занимаясь своими планами, вошел в сад; тут пришло ему в голову дело, достойное изверга! Он подкупил слуг и искал случая, чтобы произвести его в действо. На другой день, когда луч заходящего солнца мелькал еще на шпицах башен, Густав был в саду — как вдруг предмет его занятий является. Сигизбета по своему обыкновению приходит в сад, чтобы свободно думать о Мори-це, чтобы вспоминать прошедшие невинные удовольствия, которые разделяла она с Морицем, или наслаждаться будущностию. Густав того и искал. По его мановению являются пять человек, схватывают Сигизбету и, несмотря на ее крик, на ее слезы, на ее просьбы, связывают и отводят ее в отдаленную башню. Густав следует за нею; приходят к башне; железные двери отворяются.
— Избирайте, сударыня, — закричал сластолюбец, — любое: или гнить в глубоком погребе, или вольность! Этого мало, если ты будешь соответствовать моей любви, то ты будешь моею супругою, моею повелительницею.
— Густав! — закричала Сигизбета, вся в слезах. — Густав! — продолжала она, упавши на колени. — Что ты хочешь делать? Побойся Бога!
И камень, я думаю, тронулся бы слезами невинной, но изверг Густав был бесчувственнее камня; ее слезы больше его воспламенили, и он сказал ей:
Сигизбета! для чего ты так мила, для чего любовь...
Разве любовь позволяет быть преступником — похитителем чести девиц?
Преступником? И ты побуждение любви называешь преступлением? Так будь же жертвою своего упрямства — сиди здесь.
Сказав сие, он захлопнул дверь и оставил несчастную Сигизбету, простершуюся на голой земле. Несколько времени она была погружена в мрачную бесчувственность.
— Боже! — воскликнула наконец она. — Праведный Боже! Неужели Ты оставишь меня? Неужели Ты не защитишь беспомощную?..
После сих слов луч надежды просиял в душе ее: Мориц скоро приедет!
Ввечеру Моргон спрашивает Сигизбеты — ему отвечают, что она вышла в сад. На другой день он ее зовет — ему отвечают, что она нездорова. Он хочет непременно ее видеть, как вдруг прибегает Густав и с притворным смятением вскрикивает:
— Родитель мой!
Что с тобою сделалось?
Сигизбета... ах! я боюсь поразить вас ударом!
Сын мой! Ударом?
Она, забыв ваши благодеяния и допустив обольстить себя...
Удержись, сын мой... Удар!.. Пощади меня... Удар!
Этого мало, родитель мой! Обольщенная неизвестно кем, убежала.
Убежала? Несчастная, обольщенная тварь! И ты готовила этот удар для седой моей головы. Га! это ли благодарность за мои отеческие благодеяния? Для того ли я открыл тебе мое сердце, чтобы ты пронзила его? Ах! я не перенесу этого. Неблагодарная! Ты будешь причиною моей смерти.
Слезы градом катились из очей его; великая слабость овладела им, он лег в постелю. Густав умел отвратить его намерение, чтобы послать везде искать Сигизбету; по всему замку говорили о побеге Сигизбеты, везде царствовала печаль, один Густав радовался счастливому успеху — радовался, подобно хищному волку, поймавшему невинную овечку.
Сигизбета, питаемая скудною пищею, томилась в башне, куда не проницал свет солнца, где сырость и холод, томилась и ожидала вечера и утра с слезами на глазах, с сладкою надеждою в сердце забыть всё в объятиях Морица. Так, надежда, сей любезный дар Неба, подкрепляющий нас во всех несчастиях, одна надежда услаждала ее горесть.
Моргон приходил в изнеможение; сильная лихорадка заступила место его горести. Наконец получил он письмо от Морица, который был на два дни езды от замка; это письмо его порадовало; это письмо заставило трепетать Густава: он боялся, чтобы его злодейство не обнаружилось. «Так, — думал он, — это не укроется от Морица, он сыщет Сигизбету, хотя зарой ее в землю. Тогда что со мною будет?..» Задумавшись, ходил он скорыми шагами по комнате.
— Спасительная мысль! — вдруг вскричал он. — Лучше быть не может. У отца останется еще много, я не буду столько бесчестен, что возьму всё, половину для меня довольно; и тогда — чего не мог я сделать ласками и угрозами, то сделаю силою.
Он начал приготовляться к отъезду. Настал вечер, почтовая коляска, запряженная четырью лошадьми, была уже готова. В полночь, когда все уснули, Густав, взявши деньги, серебро, дорогие вещи, приобретенные Моргоном, взявши несчастную Сигизбету, не могшую сопротивляться, убежал, куда влекла гнусная его страсть.
