Не успела она произнести эти слова, как дверь распахнулась, и в библиотеку вошёл граф. Его лицо было мертвенно бледным, глаза широко раскрыты. Он двинулся прямо на Донала с Арктурой, но, должно быть, не заметил их или принял за призрачные видения собственных грёз, ещё не обретшие жизнь и движение. Он пододвинул кресло поближе к гаснущим углям (которые, должно быть, казались ему ярко полыхающим огнём), немного посидел, глядя в камин, поднялся, прошёл через всю библиотеку, снял с полки какую — то книгу, вернулся в кресло, пододвинул к себе свечу Арктуры и начал вполголоса читать. Позднее Донал попытался вспомнить и записать, что же за стихи он слышал тогда из уст графа, но у него получилось лишь вот что:
Какое — то время граф читал, но его рифмы становились всё путаней, и постепенно стихи превратились в размеренную прозу. По тону его голоса можно было понять, что несчастный принимает свои слова за блестящую, вдохновенную поэзию, как нельзя лучше воплощающую его мысли и чувства.
Донал думал, что червь скажет что — то в ответ, но тот почему — то исчез, и погребённый мечтатель превратил себя в бога, своего собственного бога! Донал на цыпочках подошёл к лорду Морвену и через плечо посмотрел, что за книга у него в руках. Это был «Новый Органон» [16].
Арктура с Доналом потихоньку вышли, оставив графа наедине с его грёзами и видениями.
— Как вы думаете, может, позвать Симмонса? — спросил Донал.
— Да, наверное, так будет лучше. Вы знаете, где его найти?
— Нет.
— Я покажу вам шнур от колокольчика, проведённого к нему в комнату. Он подумает, что звонил сам лорд Морвен.
Они позвонили, и через несколько минут услышали шаги верного слуги, спешащего на поиски своего господина. Тогда они распрощались, и каждый пошёл к себе.
Утром Симмонс сказал Доналу, что графу сильно нездоровится: он даже голову не может оторвать от подушки.
— И уж так он стонет, так вздыхает! — продолжал дворецкий. — Смотришь на него и думаешь: то ли у него на уме что дурное, то ли совсем из ума выжил. Сколько лет его знаю, он всё время так: то совсем плохо, то снова полегче. Только теперь эти приступы всё чаще и чаще!
Закончив утренние занятия, Донал уже начал было обычный урок Нового Завета, когда Арктура вошла в классную комнату и села рядом с Дейви.
— Что бы ты, Дейви, обо мне подумал, — как раз говорил Донал, — если бы я рассердился на тебя из — за того, что ты не знаешь урока, которого я не объяснял?
В ответ Дейви только рассмеялся: таким нелепым и абсурдным это ему показалось.
— Вот представь себе, — продолжал Донал. — Открываю я евклидову теорему, которой ты и в глаза не видел, и говорю: «Вот, Дейви, это самая замечательная из всех евклидовых теорем, и ты непременно должен сразу же её полюбить и восхищаться ею! А заодно восхищаться и Евклидом за то, что он её придумал!» Что бы ты на это сказал?
Дейви задумался, озадаченно наморщив лоб.
— Но вы ведь никогда так не скажете, сэр! — наконец сказал он. — Я знаю, что не скажете!
— Почему?
— Потому что вы не такой.
— А если бы я всё — таки так сказал?
— Тогда вы были бы совсем не похожи на себя, сэр!
— И в чём же я не был бы похож на себя, Дейви? Подумай — ка хорошенько!
— Это было бы нечестно!
