– Обязательно бросят. Мои дети в Донецке живут семьями, работают, нас к себе кличут. Да куда нам страгиваться на старости лет. Оба уж пенсионеры. Всю жизнь здесь, на этой усадьбе. Обустроились, всё для зажиточной жизни есть: пенсия заработана, огород, скот, машина. В доме всякая утварь. – Семён наполнил рюмки, чокнулся с женой, о Тамарину звякнул, зная, что супруга только пригубит, а сам выпил, не принуждая гостью. – Я так мыслю, Тамара Ивановна, народ, у которого есть богатая земля, предприятия, работа, дома, квартиры, столько личных автомашин во дворах, загородных дач, – повел он рукой, охватывая указанное пространство, – не может считаться нищим, не может жить бедно. Миром богатеет человек, миром копятся, наживаются его богатства, а не войной. Эта распря нужна нам, как собаке пятая лапа. Вот ты, гляжу, ухожена, дети твои вон какие атлеты! Редкая у тебя душа, что решилась утечь из своего дома или из квартиры в многоэтажке?
– Усадьбу родовую, Семён, усадьбу оставила на разор считай. Дом добротный, сад, несколько грядок под зелень есть, теплица. Как же сердце кровью не обольётся! А вот решилась, страх за внука татарской нагайкой над головой свистит, гонит. Не жалуют киевские националисты тех, у кого родичи в России работают. Сын мой с женой какое уж лето там промышляют. Нынче снова уехали в Сибирь. У нас ведь кругом сокращение шло, шахты закрываются. Боюсь, дознаются злыдни с «Днепра», чего доброго, придерутся, расправятся.
– Злобой ко всему русскому отметились бандеровцы, кровавыми шагами по Киеву, Одессе. С них сбудется: по Донбассу ударят. Наивные мы люди, думаем, обойдётся. Не обойдётся: какой нацизм был добрым к иным народам и гуманен? Как было в Отечественную войну: армия уходила, мужики в неё вливались и тоже уходили, часть в партизаны, а бабы, дети да старики, кто не успел уйти или не захотел, оставались, мол, поди, нас-то не тронет немец, на што мы ему? Тронул, армия возвращалась к пепелищам, к безлюдию. Одних в рабство угнали, других расстреляли, третьих в злобе и бессилии живьём жгли, иные от голода и болезней умирали.
– Вот потому, Семён, я и побежала.
– Ты побежала, решилась, а я вот дуркую.
– Легко сказать – побежала. Я тебе высказала беду свою как на исповеди перед батюшкой. Ты думаешь, легко далось мне такое решение, как топором себе по ноге ударила. Боль до сих пор в сердце занозой сидит. Ты правильно меня понимаешь.
– Я понимаю умом, а вот душой и сердцем не могу. – Семён нахмурился, качая головой в знак своего «не могу» с тем смыслом, что бросить усадьбу у него нет сил, не казённая, своими руками отстроенная, ухоженная, даже восхитился поступком смелой женщины, но тут же почувствовал перед ней неловкость, свернул трудный разговор. – Твои внуки, смотрю, уж повечеряли. Как молодежь, насытились?
– Спасибо, дядя Семён, тётя Даша за ужин, нам бы вечерние новости послушать, если можно, – сказал Костя.
– Отчего же, можно. Отведи молодежь, Даша, к телевизору, пусть слухают. Мы посидим немного, по рюмке дернем, тогда на ночлег будем устраиваться. Парня можем положить прямо здесь на раскладушку, а гостьи пусть в зале на раскладном диване устраиваются. Годится, Тамара?
– Спасибочки, Семён, мы хоть и незваные гости, но не хуже татарина, – с благодарной улыбкой сказала Тамара.
– Ну и славно! Дерну на посошок, да и будет, – удовлетворенно сказал Семён, наполняя свою рюмку, выпил. – Я смотрю, в стране бандеровский хор собирается. Хор без дирижёра не бывает, а кто у них дирижёр, Тамара Ивановна? Ни Турчинов вместо изгнанного президента, ни Верховная Рада, а американский гегемон, тот, кто развалил великую союзную державу. Я это вижу через снайперский прицел. Вижу, как нацелились враги наши на всё русское. На меня, на тебя. Не украинцы мы, на мой взгляд, нет такой нации, просто прозвище, только живём на этой земле исстари, которую большевики вдруг Украиной назвали. Татары в Крыму, они что – украинцы? Они как именовались татарами, так и сейчас называются, язык свой и веру блюдут, а нам с тобой не велят. Однако ты сопротивление оказываешь по-своему, по-бабски. – Семён плеснул в рюмку последнее из бутылки, смачно выпил. – Ладно, Тамара, распалился я, пошла эта политика псу под хвост. Я как дерну малость, так меня на спевки тянет, на казачьи старинные, и он затянул сильным баритоном:
