– Несколько пропущенных звонков с вашего телефона. О чём речь?
– Вы Белянин? Ваша дочка Анечка со мной в госпитале, раненая. Бабушка с ней, ждут отправку в Донецк.
– Анечка раненая?! Нашлась! Какое счастье! Что с ней?
– У неё ножка левая повреждена. Мы спасли Анечку и бабушку. Сейчас она в санбате лежит, и Екатерина Георгиевна во здравии с ней. А вы на передовой?
– Да, вышел для связи с вами. Вы кто?
– Сержант-гвардеец, сибиряк, тоже ранен в тот же день, что и Анечка. Нахожусь в санбате. Я хочу выходить девочку, не волнуйтесь. Вместе с ней в госпиталь напрошусь. Как победим – привезу Анечку к вам. Согласны? Подумайте-подумайте. Конечно, не так сразу, а после переговоров. Хорошо-хорошо. Бабушка, пожалуй, вернётся в свой дом. Мы с ней все варианты взвесили, выберем лучший. Буду держать вас всегда в курсе дел.
В дверях палатки стояла Екатерина Георгиевна с горестным лицом и утирала носовым платком бриллиантовые слёзы благодарности.
На дворе лил дождь. Косые холодные струи били в балконные стёкла, стекая волнами, унося присохшую пыль. Людмила Васильевна, энергичная шатенка в возрасте, с постоянно озабоченной душой и настороженными глазами, смотрела на дождевую пляску из своей комнаты, и она навевала на неё грусть потому, что сын Игорь в рейсе и, пожалуй, сейчас возится и мокнет возле своей машины. Он недавно звонил, сказал, что появится дома только завтра, поскольку сломался.
В этот час она никого не ждала, и на раздавшийся звонок вздрогнула, подумав: «Кто там может быть?» Людмила быстро прошла в коридорчик, распахнула дверь. Пахнуло сыростью. В коридоре стояла в мокрой лёгкой куртке волонтерша с повязкой на рукаве со значком Z.
Людмила Васильевна побледнела, догадываясь о причине появления девушки. Жестом пригласила войти, и та быстро переступила порог, очутившись в стандартном и тесном коридоре. Из сумочки девушка вынула небольшой лист, то есть повестку, и с вопросом: «Здесь живёт Игорь Кушников?» уверенно протянула хозяйке.
Людмила Васильевна дрожащей рукой взяла горячую бумажку от юной волонтерки, с глазами человека, честно выполняющего свой долг, и даже с гордостью.
– Это вашему сыну повестка из моботдела райвоенкомата, – пояснила волонтер, глядя на то, как мать, а она точно знала, что это мать, дико смотрела на повестку, которая обжигала ей руку. – Я обязана вручить повестку лично Игорю Кушникову. Но вижу – его нет дома. Распишитесь о вручении вы.
– Люда, кто к нам с добром или несчастьем? – раздался из смежной комнаты взволнованный сиплый голос, каким говорят старые беззубые люди.
От этого вопроса, а скорее от огненной повестки, у Людмилы Васильевны поплыли перед глазами волонтерша, стена, перекосилась дверь. Мать взмахнула руками, словно обороняя себя от человека, набрасывающего на неё чёрную маску, и грохнулась в беспамятстве на пол.
Волонтер перепугалась, бросилась к несчастной, возопив:
– Воды! – Видно, обучена тому, как надо действовать в подобных случаях.
Из комнаты выкатилась на коляске вся в белом старушка, с такой же белой прической редких волос, остановилась немо перед дочерью не в силах ехать на кухню за водой, принялась истово креститься и что-то шептать беззубым ртом.
Волонтер Лариса, увидев, что обе несчастные в шоке, сама бросилась в мокрой обуви в кухню. Схватила первую попавшуюся кружку, налила из крана воды и мотнулась назад, едва не сбив обезноженную старуху в коляске. Резко брызнув на лицо обморочной, девушка увидела, что та открыла глаза, зрачки же расплылись на всю синь, что говорило не столько о физической боли тела от падения, сколько о душевной.
– Выпейте воды, Людмила Васильевна. Не ругайте меня, я только выполняю свой долг.
– Нечего оправдываться, – отхлебнув воды, стуча зубами о край фарфоровой кружки, сказала Людмила, – я тоже в своё время выполняла долг комсомолки. Гордилась гибелью своего мужа на проклятой Афганской войне. Дура! А теперь вы погоните моего единственного сына в пекло! Не пущу! – Она в истерике разорвала повестку и швырнула под ноги волонтерше.
– Напрасно вы так поступаете, Игоря, если не явится в трехдневный срок, могут посчитать дезертиром. Вам это надо?
– Хорошо, – зло сверкая глазами, но в то же время в изнеможении, сказала мать, – завтра, как только вернётся из поездки, он явится в военкомат.
– Вот это правильно. И все-таки прошу расписаться в циркуляре.
– Помоги мне встать, разлучница, – глухо, с явной враждебностью, сказала мать, – распишусь, все же это пока не похоронка. Одну я получила тридцать три года назад.
