Раздражение от такой тряски разрасталось. Сначала настроение сглаживало созерцание чистой сосновой тайги, тянущейся вдоль дороги словно тоннель, закрывая макушками небо, создавая идиллию сказки. Попадались опушки и редколесье с вековыми соснами в два-три обхвата с постелью мха, на которой прорва маслят, белянок, боровиков; то вдруг набегали заросли черники, неохватные глазом ковры брусничника, цветущего в июне, а в августе-сентябре обильно отливая рубиновым блеском царь-ягоды; на вырубках поднималась берёза, тополь, осина с ольхой и, конечно, молодь сосняка. Тут богато можно взять лисичек, обабок, тут заросли калины, боярышника и черемухи, где охотно кормятся рябчики, дрозды, свиристели, табуны куропаток, а то и глухари. Природное приволье нравилось Ивану, вызывало интерес добытчика дикоросов, каким бывал в детстве и юности. Но потом картинка примелькалась, посерела и выцвела в его глазах, словно плохо пропечатанная фотография.
Дорогу после развала Союза никто мостить не собирался. Посёлок тяжело, со скандалами, нервными срывами вымирал от безработицы: все бывшие доходные промыслы рухнули, как карточный домик. Люди с лаем на правительство бросали добротные дома, уезжали в город в поисках лучшей доли с надеждой на лучшие времена, когда можно будет усадьбы использовать вместо дач. И стояло осиротевшее жилье с заколоченными окнами и воротами, с заросшими бурьяном огородами, на которых в трудные годы брали второй хлеб – картофель с избытком и с голоду не пухли. Он годился не только человеку, но скоту и птице, а это добротный харч и сторонние деньги.
Отменить маршрут под оком депутатов власть не решалась, хотя ездили туда и сюда, что называется, три калеки за неделю, считая, что маршрут хоть как-то теплит умирающую жизнь в деревне. Брюквин дважды восставал против своего туда хождения, но начальство парка с ватой в ушах его не слышало. Иван, пожалуй, настоял бы на своём, вплоть до увольнения, но закипевшие страсти остудило знакомство с местным рыбаком. Это был крепкий заматерелый мужик, обутый в закатанные болотные сапоги, одет в крепкие однотонные штаны и штормовку. На голове у него сидел берет с кисточкой, под ним воронёная чёлка, такого же цвета казачьи обвислые усы. Он подсыпался к Ивану в салон июньским вечером, когда парень расстелил спальный мешок в проходе между кресел автобуса, собираясь на ночлег.
– Гляжу, какой раз ты в наших краях, а кровати в хате не имеешь? Что так?
– Мне так спокойнее, к кому тут стучаться, коли дома заколочены?
– А хотя бы ко мне, да с интересом.
– Я, дядя, непьющий. Разве что пивка пару бутылок пропущу для настроения.
– Вот это добре, я тоже трезвенник. Но интерес в ином. Я рыбак, снасти есть. А вот сбыт улова мал. Ищу компаньона. Ты, пожалуй, подошёл бы. Как? Седня же тонь, а то и две возьмём.
– Однако ты, дядя, берёшь быка за рога, – с довольной улыбкой на губах сказал Иван, протягивая жилистую руку. – Брюквин Иван.
– Антон Семёнов, будем знакомы, – сказал рыбак, крепко пожимая протянутую руку, пристально изучая его ладную среднего роста плечистую фигуру в недорогом спортивном костюме. – Коли согласен, то подъезжай вон к тому дому с ажурным штакетником. Там продолжим разговор.
Иван моментально клюнул на рыбную наживку. Сам родом из подобной деревни, рос, учился, удил ельцов и пескарей в местной речке, шастал по грибы и ягоды в лес, пока мать, потеряв мужа, а потом работу, не перебралась в город, умудрившись продать свою ухоженную усадьбу под дачу северянину и купить на эти деньги однокомнатную квартиру. А то, что усвоено в детстве, надолго западает в душу, и она охотно откликается на зов прошлого бытия. Потому раздумья у Ивана никакого, напротив, свет надежды на интересное дело осветил его хмурое до сей минуты лицо, превратив парня в обычного симпатичного человека, каким он бывает при хорошем настроении.
Длинный июньский вечер опускался прохладой на деревню, на застроенную усадьбу Семёнова, где стоял облицованный доской дом с широкими окнами, увитыми ажурной резьбой по дереву. От ворот тянулся деревянный из лиственницы тротуар, подходил к просторной веранде, часть которой от солнца закрывали две разросшиеся сливы и яблоня-ранетка. Справа, напротив дома, тянулись хозяйственные постройки из бруса: летняя кухня, дровяной склад, баня. Меж ними ковер из спорыша. Далее, в глубине, стоял хлев с высоким сеновалом и просторный сарай с распахнутыми широкими дверями, увешанный рыболовными сетями, удилищами, спиннингами, с разделочным столом, самодельной коптильней и полками. Оттуда тянуло рыбными запахами, черемшой, вперемешку со скотским стойлом и куриным пометом.
– Вот здесь живу со своей половиной, благоденствую. Отпрыски мои, как и ты, в городе. Носа не кажут. Пройдём-ка прямо в мою резиденцию, подберу тебе сапоги по ноге, куртку. Да парного молока со сдобной выпечкой предложу, чтоб дух был крепче, а рука тверже. Приходилось ли ряжовки бросать?
– Нет, Антон, не приходилось, но рыбалил в детстве постоянно. Люблю это занятие.
