Ефрем Петров, поехавший еще раз в Азов говорить с губернатором о воинском сикурсе, возвратился в самом мрачном настроении:
– Толстой сам в страхе великом, опасается, кабы Кондрашка с вольницей на крепость азовскую не опрокинулся… Присылки солдат губернатор в ближайшем времени не ожидает, никакой надежды не подает.
– А донесено ли государю о воровском нашествии и о нашем бедстве? – спросил войсковой атаман.
– Донесено, – сказал Ефрем. – Государь милостивой грамотой нас обнадеживает.
Лукьян Максимов, приняв грамоту, поцеловал ее, передал писарю, велел читать.
В грамоте общими словами подтверждалась посылка против «воров» большого войска, а затем сообщалось следующее:
«А ныне по имянному нашему указу послан к тем войскам нашей гвардии майор и ближний стольник князь Василий Володимирович Долгорукий. И велено, ему над вышеименованными посланными с Москвы и из походу, також над всеми протчими войсками быть вышним командиром, которому во всех наших городах воеводам и протчим велено быть послушным. И как к вам сия наша грамота придет и вы б, войсковой атаман и все Войско Донское, о том нашем указе ведали, и о чем помянутый майор, наш ближний стольник, будет к вам писать и чего требовать, и вам быть ему во всем послушным и чинить над оным вором Булавиным военный промысел при помощи господней, по верности к нам и по вышеписанному нашему указу, которая ваша к нам, Великому Государю, служба никогда у нас забвенна не будет».
Лукьян Максимов поскреб по привычке рыжую бороду, горько усмехнулся:
– Брата покойного князя Юрия поставили, стало быть, вышним командиром… Быть большой крови на Дону!
Ничего более не сказал войсковой атаман, поник головой, пошел тихим шагом в свои хоромы. Не первый год Лукьян Максимов держал в руках войсковую атаманскую булаву, умудрен был долгим опытом, знал, сколько времени пройдет, пока соберутся государевы войска, и отлично понимал, что никакой помощи ему не дождаться…
Из всех старшин, казалось, одного лишь наказного атамана Илью Григорьевича Зерщикова не коснулся дух уныния. Зерщиков деловито устраивал оборону соседних низовых станиц и всех успокаивал:
– Отсидимся от воров, у нас народу меньше, зато пушек и снарядов больше.
И никто при этом не подозревал, что наказной успел уже сговориться с наиболее влиятельными казаками соседних станиц о сдаче их Булавину. Казаки боялись одного: Лукьян Максимов приказал стрелять из пушек по тем станицам, которые не будут защищаться от булавинцев. Чтобы избежать этого, казаки трех Рыковских, Скородумовской, Тютеревской станиц по совету Зерщикова послали Булавину челобитье:
«О том у тебя милости просим, когда ты изволишь к Черкасскому приступить, и ты пожалуй на наши станицы не наступай. А хотя пойдешь мимо наших станиц, и мы по тебе будем бить пыжами из мелкова ружья. А ты також-де вели своему войску по нас бить пыжами… потому что на наши станицы будут из Черкасского мозжерами палить, и ты пожалуй нас не подай».
Булавин казацкую кровь щадил и разорения станиц, где относились к нему благожелательно, не допустил. Ночью Булавин пробрался в Рыковскую станицу, там радостно обнял родных и верного друга Илью Григорьевича.
На тайном совещании, состоявшемся в избе Акима Булавина, присутствовали и казаки ближних низовых станиц, приглашенные Зерщиковым.
Булавки спросил:
– Ну, как, станичники, мыслите о Черкасском? Есть у Луньки Максимова силы, чтоб нам противиться?
Казаки согласно ответили:
– Окромя усердных старшин да сотни домовитых казаков, никто за Лукьяна не держится… Противиться войсковому нечем!
Зерщиков предложил:
– Допреж всего, станичники, нужно Лукьяна и стариков его схватить да сковать…
Казаки обещали. Но тут же предусмотрительно предупредили Булавина:
– Гляди только, Кондратий Афанасьич, в оба глаза за гулебщиками, кабы они нас, природных, обижать не стали.
– Не бойтесь, я с вольницы своей узды не спускаю, – заверил казаков атаман.
