«Ведомо нам Войску Донскому учинилось, что нашего войскового атамана Кондратия Афанасьевича Булавина жена с сыном у вас в Белгороде сидят за караулом. И вы ее держите за караулом напрасно по доносу неправедных прежних наших старшин Лукьяна Максимова с товарищами, а не по его Великого Государя указу. А если б за атамановой женой явилась какая вина, и она бы взята была по его Великого Государя указу и послана в Москву, а не токмо бы вам ее в Белгороде держать за караулом. И тебе, ближний стольник Дмитрий Михайлович, пожаловать бы войскового атамана Кондратия Афанасьева, жену его с сыном из-за караула освободить и отдать посланным нашим казакам на руки… И чтоб вам Дмитрий Михайлович отпустить ее к нам войску с нашими посланными казаками не задержав, бессорно. А буде вы ее из-под караула не освободите, и мы Войском Донским за нею к вам в Белгород пришлем от себя войско тысяч сорок или пятьдесят. А что у нас в войске учинилось меж себя, о, том мы Великому Государю и в походные государевы полки почасту пишем. А с сей отпиской послали мы войском вышеписанных казаков и велели им самим явиться и отписку подать тебе киевскому воеводе Дмитрию Михайловичу Голицыну с товарищами. Также велели им казакам милость просить у тебя и на словах».[23]
Покончив с грамотой, Кондратий Афанасьевич прилег отдохнуть, задремал, а когда открыл глаза, увидел, что солнце давно взошло, и услышал, как в соседней горнице оживленно шептались Галя, Никиша и кто-то еще…
Кондратий Афанасьевич прислушался, признал голос племянника Левки и по отдельным словам догадался, что ребята хотят отправиться на Донец с голутвенным походным войском, а Галя сердито отговаривает брата… И она права! Левке восемнадцатый год, настоящий казак, и на коне молодцом, и птицу влет стреляет, а Никишка совсем мальчик, рано еще ввязываться ему в драку…
Кондратий Афанасьевич потихоньку поднялся, подошел к двери, открыл, притворно строгим голосом прикрикнул:
– Вы чего тут спозаранку своеволите, спать людям не даете?
Галя, вздрогнула, всплеснула руками:
– Ох, тятя, испужал… Мы же тихо гутарили.
А Никишка, смело глядя в глаза отца, заметил:
– Спят люди ночью, а сейчас вон где солнце-то…
Левка, подправив лихо взбитый рыжий чуб, ломким баском выложил все сразу:
– Я просить хотел тебя, дядя… И Никишка тоже… Отпусти нас с войском походным…
Кондратий Афанасьевич сдвинул густые брови, коротко племянника обрезал:
– Слыхал. Не пущу.
Ребята смутились. Булавин продолжил:
– Война не сегодня кончается, успеете каждый в свой черед в походах побывать… А сейчас, Левка, ступай покличь ко мне атамана Некрасова.
Левка вышел. Никишка стоял недовольный. Отец подошел к нему, ласково положил руку на плечо:
– А тебя, Никиша, я с собой возьму, как на Азов пойдем… только о том до времени не болтай.
– Лучше бы тут сидел, – вмешалась неожиданно Галя, – в Азове, говорят, десять тысяч солдат, да сто пушек выставлено.
– А кто ж говорит, донька? – насторожился Булавин.
– Да по всей станице бают… Фролова Василия девки сказывали, будто сам царь с войском огромадным сюда для расправы над бунтовщиками идет…
– Я от черкасских казачат о том же слыхал, тятя, – подтвердил Никита.
Булавин сразу посуровел.
– Губернатор азовский и тайные враги брех сей в народ пускают, дабы ослабить нас… Чую, множество недругов вокруг меня! – Кондратий Афанасьевич помолчал, вздохнул, потом, обратившись к сыну с неожиданной мягкостью и легким укором, промолвил: – А ты, Никита, меня одного оставить тут хочешь?
На глазах у мальчика навернулись слезы, он прижался к отцу, тихо, смущаясь, произнес:
– Никуда я не хочу от тебя…
Галя с пылающим лицом подошла к отцу с другой стороны, прошептала страстно, как клятву:
– И я, тятя родный, никогда, никогда тебя не покину. До самой смерти!
… Хотя Игнат Некрасов постоянно возражал войсковому атаману и спорил с ним, Булавин все же любил и уважал Некрасова более других своих атаманов и полковников. Знал, что этот упрямый, крепкий как кремень казак всецело предан делу, и помыслы его направлены лишь к общей пользе, и никогда он не предаст, не изменит, не отступится…
Прощаясь с Некрасовым наедине, высказал Кондратий Афанасьевич свои сокровенные мысли. Признался, что не так страшат его государевы войска, как действия тайных недругов, и что не очень-то верит он даже своим старшинам, посему и остерегается открываться перед ними.
Некрасова признание войскового атамана нисколько не удивило. Сказал просто, дружески:
– Я давно подмечаю, Кондратий Афанасьевич, как ты на две стороны озираешься… На Волгу-то пошто меня не пустил? Ссоры со старшиной не желаешь… а сам ведаешь, сколь сильней были бы мы, кабы на Волгу вышли.
– Догадлив ты, Игнат, – невольно улыбнулся Булавин. – Я сам толковать хотел о том, чтоб забрал ты с Хопра более надежных Лунькиных вольных, да на Волге с Ивашкой Павловым соединясь, шли бы к Царицыну… вольность нашу казацкую всюду утверждали б…
– На царское милосердство, стало быть, не дюже полагаешься? – насмешливо сощурив глаза, спросил Некрасов.
