– Мало что бывает! Сам-то наказной все ж из низовых богатеев, а ворон ворону глаз не выклюет. Может, и брешут про него, а остерегаться надо… при случае скажи о том дяде…
– Скажу непременно, – пообещал Левка.
И вот последний вечер в пути, до Черкасска рукой подать, завтра Левка будет дома…
Сумерки начали густеть. Повеяло прохладой. Острей запахло степной полынью и чебрецом. И вдали приветливо замигал огонек костра.
Левка подъехал поближе. Стало совсем темно. Костер из сухих степных будыльев трещал и брызгал золотистыми искрами. Двое незнакомых бородатых казаков варили в котелке пшенный кулеш. Вблизи паслись стреноженные лошади.
Левка соскочил с коня, поздоровался. Станичники окинули его равнодушным взглядом, спросили:
– Куда путь держишь, хлопец?
– В Рыковскую… Я рожак тамошний… – И, в свою очередь, полюбопытствовал: – А вы с какой станицы?
– Донецкие, – неохотно отозвался один из казаков и опять спросил: – С Паньшина, что ли, гонишь?
– Оттуда…
– Не слыхал там, как наши под Царицыном?
– Не слыхал, – осторожности ради солгал Левка, – я не в самом Паньшине, а верстах в пяти на хуторе у свойственников своих гостил…
Казак помешал кипевший в котелке кулеш, потом поднял вверх бороду:
– Ложка-то есть у тебя?
– Есть!
– Так присаживайся, хлебово важнецкое…
Станичники были не из разговорчивых. Поужинали, проверили лошадей, улеглись, захрапели.
А Левка решил переждать еще часок, пока конь отдохнет, подкормится, да и трогаться дальше. Но усталость дала себя знать, и он крепко заснул.
И вдруг, почувствовав страшную, давящую тяжесть, он приоткрыл глаза, хотел приподняться, крикнуть и не мог. Бородачи скрутили ему руки и ноги, заткнули рот кляпом, засунули голову в мешок.
Дышать стало нечем. Левка потерял сознание.
Английский посланник при русском дворе Чарльз Витворт статс-секретарю сэру Гарлею в Лондон. Из Москвы 2 июня 1708 года:
«Украинский бунт становится опасным. Глава мятежников Булавин, казнив атамана донских казаков, принудил жителей выбрать себя на его место и известил царя об этом избрании, извиняясь, что решился на такое „справедливое дело“, как он выражается, без ведома Его Величества, в уверенности, что Государь одобрит его, когда узнает, почему он так действовал. Булавин не признает мятежниками ни себя, ни своих сообщников, указывая на то, что они не коснулись царских доходов или чего-нибудь, принадлежащего казне, напротив допустили свободную отправку всего казенного добра в Москву. Они желают жить мирно, пользуясь старинными вольностями, и очень удивляются, зачем царь высылает войска против своих верноподданных, тем более, что из этого ничего не выйдет, так как с Булавиным тридцать шесть тысяч человек и он с божьей помощью состоит в союзе с башкирами, которые снова взялись за оружие. Если же Булавину не позволят жить мирно, он со всеми приверженцами грозит уйти с Дона и поселиться на какой-нибудь новой реке. Этим он, надо полагать, намекает на намерение уйти к татарам кубанским, проживающим под покровительством Высокой Порты. Многие думают, что царь, ввиду настоящих обстоятельств, даст свое согласие на все и уступит требованиям Булавина».
Английский посланник Чарльз Витворт был превосходно обо всем осведомлен, и его донесение, несмотря на отдельные неточности, верно определяет отношение царя Петра к отпискам Булавина.
Узнав в середине мая от азовского губернатора, что Булавин, взяв Черкасск и казнив старшин, заявил, будто «ничего противного государю не умышляет», и послал особую оправдательную отписку в Москву, царь Петр в письме к Меншикову высказался так:
