— Ну, о том после погутарим, — уклончиво сказал есаул. — Ныне прислал сюда губернатор своих людей, велел им, с тобой и товарищами твоими согласясь, отогнать в Азов табун войсковых коней… Собирай своих, не мешкая, дабы сегодня ночью то дело справить. А тем и полное оправдание старых грехов твоих перед государем явлено будет…
— Опасаюсь, не соберу враз казаков-то, — заколебался Фролов, все еще сомневаясь в хитром булавинском есауле. — Кабы до завтра погодить…
Есаул мотнул головой, возразил строго:
— Нельзя. Булавин приказал наказному, чтоб завтра с утра всех подозрительных в кандалы ковать. А в том списке тебя первым я узрел.
Фролов более не колебался. Договорились об остальном без спора. И вскоре возглавляемый Фроловым небольшой отряд казаков направился на рысях по дороге в придонские луга.
Тимофей Соколов, возвращаясь домой, завернул к дому наказного атамана, постучал в окошко. Зерщиков сам открыл, промолвил почти шепотом:
— Ну, что?
— Слава богу, Илья Григорьич…
— Без оплошки ли сделано?
— Комар носу не подточит. Покойной ночи вам!
…Спустя несколько дней в войсковом кругу слушали грамоту, присланную князем Долгоруким. Сообщая о разгроме Сумского полка, вышний командир требовал от атаманов и казаков:
«И вам бы, памятуя свое обещание великому государю, товарищам своим и иным, никому чинить так не велеть, чтоб неповинной крови и разорения никому не было. И Семена Драного, и Беспалова, и Никиту Голого, и иных своевольцев, которые без вашего войскового совету то чинили, взять и ко мне прислать. А как вы их ко мне пришлете, то вам будет во оправдание и во всем очистка. И за такую верную вашу службу от великого государя получите пребогатую милость и жалованье».
Как только войсковой писарь прочитал эти строки, казаки заволновались, закричали:
— Исполнить по грамоте! Взять своевольцев, отвезти в Валуйки. Не хотим за воровских атаманов ответ держать. Не хотим разорения. Взять своевольцев, взять!
Булавин попробовал крикунов утихомирить:
— Опомнитесь, браты! Где видно, чтоб своих выдавали? Не слушайте смутьянов!
Из круга перебили:
— Ты много говоришь, а с повинной к государю не посылаешь. Царские войска придут — все через тебя пропадем.
Булавин, гневным взглядом выискивая в кругу зачинщиков, пригрозил:
— А тех недругов, коими раздор на Дону чинится, давно кандалы ожидают и высылка.
Казацкая толпа на минуту затихла, потом вновь забурлила:
— Всех не перекуешь! Ныне нас в согласии много! Самого тебя в кругу поймать можем!
Кондратий Афанасьевич, сопровождаемый Зерщиковым и наиболее преданными старши́нами, возвратился с круга потрясенный. Не сдержавшись, скрипнул зубами:
— Поджечь бы проклятый Черкасск да на Кубань податься…
Зерщиков молча переглянулся со старши́нами, заметил:
— За что ж твоя немилость на всю нашу станицу-то? В семье не без урода, крикуны всюду водятся, а тут в единомыслии с тобой казаков множество…
— До сердца довели, не ожидал этого, — признался со вздохом Булавин. — А тебе, Илья Григорьевич, нужно бы тех крикунов лучше сыскивать.
— Я о том и хотел с тобой гутарить, — спокойно произнес Зерщиков, доставая бумагу и протягивая ее Булавину. — В сильном подозрении у меня означенные казаки…
Булавин, просмотрев список, приказал всех отмеченных взять под караул. И тут же было решено увеличить личную охрану войскового атамана до пятидесяти человек. Начальниками охраны поставлены есаулы Степан Ананьин и Карп Казанкин. Оба из рыковских надежных станичников.
А ночью в Черкасск приехали казаки с письмом Игната Некрасова, извещавшего подробно о взятии Царицына. Булавин приободрился. Станичным попам велел служить благодарственные молебны, кабацким сидельцам поить казаков вином безденежно, а пушкарям палить из пушек. Два больших приволжских города, Камышин и Царицын, стоят заедино с вольными донскими казаками. А коль будет счастье, и Астрахань вскоре соединится…
Однако не все радовало. Беседуя с гонцами, Булавин выяснил, что еще прежде их послан был Некрасовым из Царицына племянник Левка… Куда же он девался? Булавин любил Левку и сильно встревожился. Он послал во все стороны конных и пеших разведчиков, но все поиски оказались тщетными. Булавин терялся в мрачных догадках.
И лишь случайно спустя несколько дней из перехваченного казаками донесения азовского губернатора узнал о судьбе племянника. Толстой писал царю:
«Сего Государь июня в десятый день посланные мои поймали родного племянника вора Кондрашки Булавина Левку Акимова сына Булавина, который послан от него Кондрашки из Черкасского с вором Игнаткой Некрасовым на Хопер… И с ним Игнаткой да Лунькой Хохлачем для воровства был на Камышенке и у Саратова и ехал от них с ведомостью в Черкасской к дяде своему Кондрашке. И ныне он, Левка, держится в Троецком за крепким караулом».
