— Не бойся… Мы ему, вражьему сыну, отпишем…
И когда Самойлович прислал за Мазепой своих людей, Сирко строго предупредил их, чтобы ничего худого писарю не чинили, а гетману отписал:
«Мазепа казак добрый, пане гетмане, просим всем войском запорожским, чтоб его никуда не засылали, а отпустили к нам обратно с честью…»
Поблагодарив Сирко за гостеприимство и пообещав ему вечную дружбу, Иван Степанович уехал.
Самойлович встретил его любезно.
Мазепа объяснил, что свое путешествие и запорожский «плен» он подстроил умышленно, дабы отойти от Дорошенко, и тут же присягнул поповичу в вечной верности, открыв ему все тайные замыслы Дорошенко, а попутно очернив кошевого атамана Сирко.
Самойлович остался доволен. Он решил отправить Мазепу в Москву, чтобы окончательно разделаться с Дорошенко.
Иван Степанович сначала испугался. Как-никак, он ведь еще недавно служил Петру Дорофеевичу, вместе с ним присягал крымскому хану, вел переговоры со Стамбулом. Но гетман Самойлович его обнадежил:
— Повторяю тебе то, о чем мы говорили. Ты останешься в целости при всех своих пожитках, со всем своим домом. Посылаю с тобой Павла Михаленко, полкового писаря нежинского, он тебя и в Москву и назад проводит. Только в приказе без утайки расскажи, что мне открыл о Дорошенковых замыслах и о Сирко. Желаю тебе счастливого пути и скорого к нам возврата…
…Начальник Малороссийского приказа царский любимец, пожилой умный боярин Артамон Сергеевич Матвеев первый раз в жизни видел такого «пленника».
Перед ним стоял смуглый, густобровый, худощавый казак, дававший самые обстоятельные ответы на каждый вопрос и притом именно в такой форме, какая нужна была царскому правительству. Он не только ничего не утаивал, но даже многое прибавил, обличая «воров» Дорошенко и Сирко.
— Не пойму я одного, как же ты мог Дорошенко-вору столь долгое время служить? — пристально, острыми глазами всматриваясь в Мазепу, спросил боярин.
— Я, милостивый боярин, всегда только одному великому государю слугою был…
— А почто вместе с Дорошенко султану нечестивому присягал?
— Неволен был, боярин, вины моей нет…
— А грех-то?
— Поганым присягнуть греха нет. Не на святом кресте, животворящем… Когда бы государю своему православному или тебе, боярин, неправду говорил, то грех великий был бы…
— А почто ехать к хану согласие дал? — продолжал чинить допрос Матвеев.
— Я согласия не давал. Неволей все делалось, — ответил Иван Степанович, смело глядя в боярские очи.
— Неволей, говоришь? — переспросил тот.
— Неволей, боярин…
— А нам, значит, по своей воле служить желаешь? Так, что ли? Ну, а ежели изменишь нам… тогда что говорить будешь?
— Богом клянусь! — воскликнул Мазепа. — Никогда тому не быть! Навеки нерушимо государю православному присягаю!
Матвеев задумался, зевнул, широким крестом осенил большой рот, сказал приветливо:
— Кто вас, казаков, поймет. Но сдается мне, что ныне ты, Иван Степанович, говоришь не ложно, потому человек ты разумный и пользу свою понимаешь… Завтра к великому государю представлен будешь.
И встал, слегка кивнув головой дьяку, показывая, что допрос окончен.
…Круглолицый, толстогубый, с маленькими пухлыми руками, покрытыми крупными конопушками, с хитроватыми, прищуренными глазами, гетман Иван Самойлович был поповичем и по внешности и по всему внутреннему складу.
Вначале, — после своего избрания гетманом, пока положение еще было непрочно, — Самойлович старался казаться ласковым и приветливым человеком, заискивал не только у старши́ны, но и у рядового казачества и селянства.
Когда же власть его как гетмана упрочилась, особенно после того, как Дорошенко сдался и был послан в Вятку воеводой, попович стал горд, заносчив и алчен.
Не только простому народу, но даже казацкой старши́не и духовенству строго запрещалось сидеть при гетмане, входить в его двор с палкой. Выезжал гетман только в карете, окруженный большой толпой родственников и слуг. Родовитых казаков и заслуженных военных людей гетман постепенно вытеснял с хороших должностей, отдавая лучшие места бесчисленной ораве своих родных. А эта родня творила такое беззаконие, что скоро имя гетмана Самойловича стало ненавистным всему украинскому народу.
Сам попович относился к людям жестоко, презрительно и не знал предела жадности.
— Все брали, и я беру, — говорил он. — Совестью людей не удивишь, а себя уморишь…
Только одного человека, как родного, любил и жаловал гетман — Ивана Степановича Мазепу.
Да и как было Самойловичу не любить его, если столько постоянного усердия показывал, служа ему, этот человек.
Пусть себе Дорошенко сидит на вятском воеводстве и думает, будто Мазепа до конца оставался его верным слугою и лишь по воле судьбы покинул его. Гетман знает, что на самом деле Мазепа служил не Дорошенко, а ему, и тонко провел своего благодетеля.
