— Полно, полно, не навек наша росстань, ясынька. Минет скоро смута — опять вместе будем…
И чуть погодя спросил:
— А где же Никиша? Я, признаться, крепко заснул под утро, не слыхал, как он поднялся…
— Затемно с дядей Иваном отправились капканы на лисиц ставить…
— Эка нашли время! — укоризненно покачал головой Кондрат. — Ну, да мы их ждать не будем… Корми пирогами-то своими, донька, и все, что в печи — на стол мечи! Да квасу холодного дай!
…В полдень приехал в Трехизбянскую станицу Семен Драный с сыном Михаилом, следом явились есаулы верховой вольницы Григорий Банников, Филат Никифоров, старик Иван Лоскут и беглый коротоякский подьячий, взятый Булавиным для писарских дел. Обсудив положение, все сошлись на том, что пришла пора действовать.
Долгорукий, не встречая нигде противодействия, допустил оплошность: разбил свой отряд на несколько частей и отправил их для сыска в разные стороны, а сам со старши́нами, имея под рукой всего сорок драгун при четырех офицерах и небольшой казачий конвой, свернул вчера с Донца из станицы Явсужской на реку Айдар и ночевал в Ново-Айдарской, где успел схватить полтораста человек застигнутых врасплох беглых.
Кондрат соглашался, что оплошкой Долгорукого следует воспользоваться. Да и трудно отыскать более удобные для нападения места, чем разбросанные по Айдару, окруженные густым лесом городки. А ко всему этому именно здесь укрывалась собранная Булавиным вооруженная верховая вольница. Долгорукий словно нарочно сам лез в западню.
В Старо-Айдарской станице остановился посланный сюда Долгоруким другой сыскной отряд под начальством офицеров Афанасия и Якова Арсеньевых, и Семен Драный предложил произвести нападение одновременно на оба отряда.
Кондрат с товарищами продолжали еще держать совет, когда в избу ворвался забрызганный с ног до головы грязью никому неведомый паренек с вздернутым носом и белобрысым чубом, выбившимся из-под старой казацкой шапки.
— Кто тут атаман Булавин будет? — произнес он, сбрасывая шапку и смело всех оглядывая.
Казаки переглянулись. Семен Драный спросил:
— А ты кто таков?
Парень вытер рукавом мокрый лоб, улыбнулся:
— Не пужайся, дяденька… Свой я… Панька Новиков из Шульгина городка…
Кондрат вышел вперед, сказал:
— А кем и с чем послан? Я Булавин, сказывай не таясь.
Панька с нескрываемым любопытством посмотрел на него, потом достал запрятанную под кафтан бумагу и, передавая Булавину, пояснил:
— Нашим шульгинским атаманом Фомкой Алексеевым писана.
Банников, знавший шульгинского атамана как верного слугу казацкой старши́ны, насторожился:
— Смотри, Кондратий Афанасьич, может, хитрость какая? Ты вслух чти…
Кондрат прочитал. Шульгинский станичный атаман уведомлял старши́ну Абросима Савельева, находившегося при князе, что вольница атамана Булавина, укрытая в Ореховом буераке, умышляет вскоре убить князя Юрия Владимировича Долгорукого и всех, кто с ним…
Банников, прослушав, заскрипел зубами:
— Ну, Фомка, берегись! Вытрясем из тебя подлую душу!
Кондрат обратился к Паньке:
— Ты от кого письмо получил?
— Фомка сам отдал. Поезжай, говорит, борзей в Ясужскую, вручи старши́не Абросиму Савельеву. А я коня туда не погнал, а своротил в Ореховый буерак…
— Пошто так? Фомка небось тебе не открывал, о чем в бумаге-то писано?
— Я сам грамоту разумею, — улыбнулся Панька. — А в Ореховом буераке шульгинский наш казак Стенька… Вот ему бумагу я и показал, а он сюда меня послал…{5}
— Спасибо, хлопец, — дружески потрепав парня по плечу, промолвил Кондрат, — служба твоя многого стоит. А теперь скачи обратно, скажи шульгинскому атаману, что письмо старши́не Абросиму Савельеву ты отдал…
— А ежели старши́на тот в Шульгине? — задал вопрос Панька и, не дожидаясь ответа, продолжил — Стенька сказывать велел, что Долгорукий князь обоз свой из Ново-Айдарской в Шульгин городок гонит… ночевать у нас будет…
— Ну, коли так, с нами оставайся… Вечером в Орехов буерак поедем. Ступай коня кормить.
Панька вышел сияющий. Кондрат объявил:
— Более нам выжидать нельзя, браты. Слыхали сами: тайный наш умысел открыт. Фомка не успел предать вчера — предаст сегодня. Отступаться поздно. Ты, Семен, — обратился он к Драному, — справляйся у себя в станице, я ж с вольницей из Орехового буерака двинусь в ночь на Шульгин городок… Наш час приспел! Отплатим супостатам за утеснения, чинимые казакам, за кровь и муки голытьбы!
Князь Юрий Владимирович Долгорукий находился в состоянии крайней раздражительности. Побывав в десятках верховых городков, он не встречал нигде открытого сопротивления, зато убедился, с каким упорством старожилое казачество укрывает новопришлых и беглых.
