— Ей-богу, кум батьки! — восторженно крикнул какой-то молодой казак.
— Кум не кум, а казацкой породы, — рассудили старики и приказали веревку убрать.
А у попа глаза осовели, посмотрел он на стариков, рукой махнул.
— Ну, — говорит, — свиные рыла… берите трех на свои поганые души… Вешайте!..
— Нет, — отвечают, — добрых людей мы вешать не можем. Иди с богом…
— Нет, — спорит поп, — вешайте. Охота мне с того света глянуть, як мой кум Палий за меня с вас взыщет…
А сам за веревку — и петлю вяжет.
Старики отнимают:
— Что ты, что ты! Бога побойся!
Поп в драку. Кулаки здоровые — насилу успокоили. Признали кумом батька.
Стал с тех пор поп Грица жить в почете, — велика была слава казацкого батька Семена Палия.
Но скоро слух о Грице дошел до гетмана.
Как посмотрел на его проделки пан Мазепа, никто не ведал, но только однажды поп Грица исчез и больше в тех местах не показывался.
— Мабуть, вин к куму поихав, — гадали казаки, вспоминая веселого попа.
Заключив с саксонским курфюрстом[16] и польским королем Августом союз против Карла XII, царь Петр начал военные действия в Прибалтике, освобождая захваченные шведами исконные русские земли. Но под Нарвой войска Петра потерпели поражение и откатились назад.
Шведский король Карл XII вторгся в Польшу. Коронный гетман польский Иероним Любомирский, изменив своему народу, перешел на сторону врага.
Любомирский искал союза с Палием, подбивая его выступить против русских войск. Несмотря на выгодности условий, предложенных коронным гетманом, казацкий батько воевать против русских наотрез отказался. Он обратился опять к гетману Мазепе со старой просьбой — принять его под державную царскую руку.
Палий правильно рассчитывал, что теперь русский царь не должен ответить ему отказом. Но он не ведал того, что отношение к нему Мазепы круто изменилось к худшему, что просьба его прочно застряла в гетманском столе, что гетман искал только случая погубить его.
Получив приглашение гетмана прибыть к нему для переговоров по важным делам, Семен Филиппович простился с женой и в тот же день отбыл в Бердичев, где стоял обоз Мазепы.
На глазах у всех гетман трижды облобызал батька Палия, под руку провел его к себе в шатер, где был приготовлен богатый обед.
За гетманом вошла вся генеральная старши́на и судья Василий Кочубей.
Семен Филиппович Палий был небольшого роста, коренастый, с пышными усами, голубоглазый. Он совсем не походил на «грозного» батька, был добродушен, любил жить с душой нараспашку и от чарки горилки никогда не отказывался.
А тут его самолично потчует друг, пан Мазепа, — как отказаться?
Выпил батько одну чарку, другую, третью. Захмелел. Сейчас бы соснуть казаку хорошенько, а нельзя. Иван Степанович под локоток держит и тихим голосом дивные речи говорит:
— Очень мне удивительно, брат Семен, что ты ныне с панами задружил и гетману Любомирскому служишь…
— Брехня… Який я панам друг?.. Я казак…
— А почто с Любомирским тайну пересылку имеешь?
— Яку пересылку? Паны на свою сторону склоняют… пишут грамоты… а я що? Я под царскую руку всегда желаю…
— А почему по царской грамоте Белой Церкви нашим доброжелательным панам не сдаешь?
— Яки паны доброжелатели? Все паны одинаковы, и пользы от них царскому величеству не будет, — сказал Палий, не понимавший «тонкой политики».
— Вот ты ослушался и огорчил великого государя, — вздохнул гетман, — За это он тебя в свое подданство не примет…
— А не примет, бис с ним… Я сам не пропаду… Я сам себе гетман…
Батько, качаясь, встал, взмахнул руками, сделал два шага, упал на походную кровать гетмана, сразу захрапел.
— Пиши, — сказал Мазепа сидящему рядом писарю, — пиши, что Палий грамоты от изменника Любомирского получал, пересылку с ним имеет, его царскому величеству поношение чинил и гетманом сам себя называет… Все слышали, господа старши́на? — обратился он к генеральным.
— Слышать — слышали, пан гетман, — сказал Кочубей, — а не худо бы для верности свидетельские улики представить.
— Можно и свидетельские, — согласился Мазепа, посмотрел на спящего батьку и хлопнул в ладоши.
Вошел есаул Чечель с двумя сердюками.
— Привести попа Грицу Карасевича, приказал гетман.
…Крепок казацкий хмельной сон.
Целое ведро ледяной воды вылили на голову батька — насилу глаза продрал.
А над ухом чей-то голос сладкий:
— Не признаешь, Семен Филиппович, старого приятеля?
— Что за чертовщина? Який приятель?
Сел батько на кровать, видит, словно в тумане, — люди какие-то окружили… Ба! Да ведь это сам пан гетман. То старши́на казацкая… То сердюки… Ну, а дальше… дальше черт его разберет… поп какой-то, кажется, вертится…
«До чертей напивался, до попов впервые», — мелькнула у батька догадка.
— Доброго здоровья, пан Палий, — сказал Грица, робко выглядывая из-за спин старши́ны.
Батько протер глаза:
— Эге ж, да ведь это как будто поп Грица, собачий сын…
— Я, точно, пан Палий, — подтвердил поп.
— А за яким чертом? Иль мало я тебя в Фастове порол за грабительство? Иль опять батогов захотел, сатана косматая?
— Покайтесь, пан Палий, — скромно перебил батька поп Грица. — Вспомните, як меня к панам посылали…
