Французские офицеры, прибывшие в Екатеринодар, были тогда центром общего внимания и восхищения. Их чествовали, как дорогих гостей, радушно, широко по-русски. Страстные, горячие, полные надежды и веры в союзников, без конца гремели тосты. Это внимание, видимо, их тронуло, ибо ответные их речи, казалось, были столь же искренни и рождали светлые надежды на будущее. Отлично владевший русским языком, капитан Эрлиш, в своих речах, многократно подчеркивал огромные заслуги России в минувшую войну и официально заявлял, что помощь союзников идет, что она уже близка, что она уже здесь, что не сегодня, завтра и войска, и пушки, и снаряды, и танки, и патроны будут у берегов Черного моря.
Как зачарованные, боясь пропустить хотя бы одно слово заморских гостей, мы с напряженным вниманием слушали их речи, вызывавшие у нас восторг и бурные овации.
С быстротой молнии, весть о приезде союзников разнеслась по югу России и проникла в самые отдаленные уголки фронта. Каждое слово, фраза, речь дорогих иностранцев, хваталась на лету, записывалась, печаталась и в десятках тысяч экземпляров достигала фронта. В воображении измученных бойцов союзники рисовались недосягаемыми, окруженными ореолом славы, победителями непобедимых. И как следствие этого, угасший дух донцов вновь загорелся ярким пламенем. С новой силой воскресли отвага и доблесть. Отпали робость и уныние, родилась надежда, а с ней и радость сознания, что казаки не одиноки, что вместе с ними несокрушимая мощь союзников, которая идет и уже близка. Измученная и усталая Донская армия словно воспрянула духом. Она снова стала бить противника, брать у красных огромные трофеи и снова стойко загородила путь советским войскам в пределы Дона.
А в то же время народная молва, соперничая с прессой, уже высаживала союзные войска на побережье[235], вела их флот в Черное море, брала союзниками Псков, осаждала Петроград, десятки их транспортов сгружала в Новороссийске, Мариуполе, Севастополе и Одессе с несметными богатствами боевых и других припасов. Таковы были тогда чаяния масс. Наблюдалось необычайное упоение славой союзников, и в массе крепла непоколебимая вера в искренность их отношения к России. Даже люди, умудренные опытом, и те заражались психозом того времени. Переоценивая отношение наших союзников к России, они зачастую сами помогали муссированию среди населения фантастических слухов. Так, например, председатель Войскового Круга В.А. Харламов, в день открытия второй сессии Круга 1-го февраля 1919 года в своей программной речи, говорил: «… союзники занимают Восточный фронт России под начальством Колчака. На севере подступы к Петрограду захвачены союзниками…»[236] Если председатель Круга притянул Антанту к Волге и Петрограду, то легко себе представить, какие чудовищные легенды о союзниках ходили среди простых казаков, видевших в них своих спасителей и с нетерпением ждавших от них помощи.
Должен признаться, что радость нашей первой встречи с представителями союзников была несколько омрачена. Дело в том, что, несмотря на наше присутствие, как официальных представителей Дона, во всех приветствиях, произносимых одной и другой сторонами, многократно отмечались только неисчислимые жертвы Добровольческой армии и ее героическая борьба с большевиками, подчеркивались заслуги кубанцев и наряду с этим, совершенно замалчивались роль и значение Донского казачества. Не было сомнений, что нас умышленно игнорировали. Видно было, что французских офицеров основательно обработали в Екатеринодаре и внушили им неприязнь к Донскому казачеству, к тому казачеству, которое, стоя на главном операционном направлении, поголовно боролось с большевиками, где не было семьи, которая не потеряла бы главу, или одного из членов семьи. Даже глава Добровольческой армии – ген. Деникин, не счел нужным сгладить неприятное впечатление и в своей речи упомянуть о Доне и оттенить заслуги Донского казачества вообще в борьбе с Советской властью и, в частности, его значение для Добровольческой армии[237]. Такая явная и неуместная демонстрация против Дона побудила меня воздержаться от какого-либо официального приветствия, как представителей союзников, так и наших хозяев – добровольцев и кубанцев. Но дабы смягчить впечатление, я попросил ген. Смагина, как старшего в чине, совершенно кратко приветствовать от Дона французских офицеров и командование Добровольческой армии.
На следующий день состоялось наше совещание. От Добровольческой армии, кроме председательствовавшего – ген. А. Драгомирова, на нем присутствовали генералы: Романовский, Лукомский, Санников и полк. Энгельке, а к нам прибавился ген. Смагин.
