«По всему краю, как отклик перенесенных бедствий, – пишет он, – вспыхнуло ярко чувство мести к большевикам[254], которыми казаки искренно считали всех иногородних – крестьян и рабочих. Оно проявилось не только в некультурной массе казачества – произволом и дикими самосудами, но и в политике управления внутренних дел, в практике администрации, в работе полиции, значительных карательных отрядов Исаева, Судиковского, «наводивших ужас и панику на население», в деятельности «Суда защиты Дона» и полевых судов».
Бросив такое тяжкое обвинение, ген. Деникин спешит скрыться под звездочку выноски – «из доклада комиссии Круга», но какой и когда не указывает.
Кто хотя немного знаком с жизнью любого парламента, не станет отрицать, что, как общее правило, оппозиция с трибуны нередко громит Правительство и для пущего эффекта не стесняется ни красными словечками, ни бросанием порой и чудовищных обвинений. Возможно, что последнее с Донского Круга, в сильно извращенном виде, докатилось до ген. Деникина, а он все воспринял, как непреложную истину.
Тысячи живых свидетелей могут подтвердить, что произвола на Дону, как явления общего порядка, не было ни в самом начале восстания, ни в Красновский период.
В отличие от Добровольческой армии, даже самые младшие начальники[255] самосудами не занимались и самовольно пленных не расстреливали; не истязали и не убивали арестованных и органы разведки, ибо таковых, в сущности, Донская армия почти не имела, ну, а о похождениях Добровольческой контрразведки худая слава гремела по всему югу России, и даже ее деятельность нашла отражение и в современной печати[256].
«Суд Защиты Дона» именно и был учрежден с целью не дать места произволу. Если бы ген. Деникин ознакомился с его архивом, то он убедился бы, что большая половина дел касалась казаков, а не иногородних, значит, о какой-либо мести крестьянам не могло быть и речи. Быть может, суд был строг (большую часть его составляли простые казаки), но важно то, что он руководился в своих решениях не местью, а велениями совести и, главное, был неподкупен – обстоятельство, которому можно было позавидовать. Достаточно вспомнить приговор суда над Подтелковьм – и Подтелков и 73 человека его конвоя – все казаки (См. Воспоминания, часть II) были присуждены к смертной казни.
Отряд Исаева, которому ген. Деникин приписывает наведение «ужаса и паники», – стоял в Ростове, составляя личный конвой градоначальника полк. Грекова. Об отряде Судиковского тем более говорить не приходится, ибо он существовал очень короткое время.
Наконец, неоспоримо то, что произвол, жестокость органов административной власти, отсутствие определенной системы и вообще несоответствие методов управления чаяниям масс, обычно вызывают в населении недовольство, злобу и ненависть, выливающуюся, чаще всего, в восстании, как наиболее резкую форму протеста. То обстоятельство, что за целый год на Дону произошло только одно крайне ограниченное крестьянское восстание, и то в Воронежской губернии в непосредственном тылу войск (село Филлиповки) – показатель чрезвычайно характерный. А сколько, спрошу я, таковых было в районе, занятом Добровольческой армией, иногда под боком ставки? (Махно и другие).
Частые недоразумения Добровольческой армии с Кубанской Радой и попрание ген. Деникиным проявления Кубанской самостоятельности, в свою очередь, уменьшали на Дону симпатии к ген. Деникину.
Наконец, в самом плане борьбы были диаметрально противоположные расхождения: у ген. Деникина на первом месте доминировало стремление подчинить себе окраины, претендовавшие на самостоятельность и не признававшие большевиков, ни его, а затем, поход на Москву; наш план был иной – с окраинами жить в мире, не посягая на их самостоятельность, но, под тем или иным предлогом, вовлечь их в борьбу с большевиками, вытянув на главное Московское направление, рядом с казаками. Суммируя все изложенное, мы приходили к выводу, что полное подчинение ген. Деникину не сулило Дону никаких выгод и скорее могло иметь гибельные последствия.
Ген. А. Драгомиров продолжал настаивать на полном подчинении. Атаман горячо протестовал. Его поддерживал ген. Пуль, признавший форму объединения, предложенную ген. Красновым, вполне удовлетворительной и приемлемой. Чем больше дебатировался этот вопрос, тем все больше и больше ген. Пуль становился нашим сторонником. Он даже пообещал в ближайшие дни посетить войско и лично, на месте, ознакомиться, куда лучше направить союзные части в помощь Дону.
Совещание кончилось к обоюдному удовольствию Краснова и Пуля. Последний был в отличном расположении духа и много шутил. Зато ген. А. Драгомиров оставался надутым. Видимо, ему очень не нравилась дружба, начавшаяся между Атаманом и Пулем.
На обеде в поезде Добровольческой армии Атаман произнес, как всегда, блестящую речь, красочно оттенив необходимость во что бы то ни стало, скорой, немедленной помощи России.
