Один из старых комментаторов поэта, А. И. Незеленов, впервые высказал, а М. О. Гершензон целиком принял и развил ту мысль, что через жизнь Пушкина еще до ссылки прошла какая-то очень большая и серьезная и, вместе с тем, несчастная, неразделенная любовь. Об этой любви молчат друзья и современники. Ничего не говорит открыто и сам поэт. Но намеки, рассеянные в стихах, достаточно красноречивы.
Гершензон проделал опыт "медленного чтения" Пушкинских стихотворений и пришел на основании его к весьма любопытным выводам (1).
Прежде всего он обращает внимание на то обстоятельство, что Пушкин, удаленный из столицы по распоряжению властей, в поэтических признаниях своих бессознательно изображает это событие так, как будто он добровольно покинул Петербург и высший свет, бежал из него в поисках душевного спокойствия и свободы:
Он разорвал какие-то сети, "где бился в плену", где "тайно изнывал, страдалец утомленный"; ссылка была для него благодеянием, удачным выходом из положения, давно ставшего невыносимым. Почему? Он предоставляет нам догадаться об этом и говорит недомолвками, – довольно, впрочем, ясными, – о несчастливой любви.
Любовь эта еще не миновала, хотя предмет ее оставлен на ненавистном севере. Но любовь опустошительным огнем своим как бы выжгла всю душу поэта.
Искатель новых впечатлений, в сущности, уже неспособен переживать их. Его психический мир закрыт наглухо. Нравственное омертвение им владеет. На незнакомые картины южной природы он глядит с каким-то странным равнодушием, которому сам впоследствии удивляется.
Поэтическое творчество также стало вдруг ему недоступно. Это обстоятельство имеет чрезвычайную важность для выяснения интересующего нас вопроса.
В первой главе "Онегина" Пушкин говорит:
Мы знаем несколько случаев, когда творческая способность временно оставляла Пушкина. Но ни разу упадок творческих сил не был так глубок и резок, как в начале 1820 года. К первым четырем месяцам этого года относятся только две коротенькие элегии, носящие имя Дориды, незаконченный отрывок "Мне бой знаком, люблю я звук мечей", да эпиграммы на Аракчеева. Во время пребывания на Кавказе написан лишь эпилог к "Руслану и Людмиле". Здесь содержится следующее горькое признание:
Немного позднее "прошла любовь – явилась муза" ночью на корабле, в виду Гурзуфа, он набрасывает элегию "Погасло дневное светило". В элегии этой, подводя мысленный итог недавнему прошлому, он говорит:
Минутные друзья минутной молодости и наперсницы порочных заблуждений забыты и только:
