Бакунина Екатерина Павловна (1795-1869) – сестра товарища Пушкина по лицею, фрейлина, с 1834 г. бывшая замужем за тверским помещиком Андр. Андр. Полторацким; предмет первой платонической любви поэта, «Екатерина I» его «донжуанского списка», она, по свидетельству одного из лицеистов, «произвела всеобщий восторг во всей лицейской молодежи». В Б. влюбились Пущин, Малиновский и П., воспевший ее в ряде лицейских стихотворений 1815-1816 гг., открывающемся альбомными стишками («Напрасно воспевать») и записью в дневнике 29 ноября 1815 г. со стихами «Итак, я счастлив был». К ней же относятся стихотворения 1815 г.: «К живописцу» и «Слеза». Цикл стихотворений 1816 г. о безнадежной, неразделенной любви – «Наездник», «Окно», «Наслаждение», «Счастлив, кто в страсти сам себе», «Любовь одна веселье жизни хладной», «Месяц», «К Морфею», «Осеннее утро» и «Разлука» – также можно отнести к числу внушенных Б. Воспоминания об этом же чувстве находим в стихотворениях 1816 г.: «Я видел смерть», «Желание», «Опять я ваш», «Друзьям», «Я думал, что любовь»; 1818 г.: «К ней» («В печальной праздности») и 1825 г.: «19 октября». Возможно, что и первая строфа (откинутая потом) гл. IV «Евгения Онегина» говорит о лицейском увлечении именно Бакуниной. Наконец, рассказу о своей первой любви П. посвятил строфу (в черновой редакции) VIII гл. «Евгения Онегина» (1829 г.).
Давыдова Аглая Антоновна, урожденная герцогиня де Граммон (1787-1847) – жена Давыдова А. Л., второго Фальстафа по словам Пушкина, была одарена от природы именно таким характером, какой нужен для героини веселой комедии, приближающейся к фарсу. А. А. Давыдова была дочерью герцога Де-Граммона, французского эмигранта-роялиста. Таким образом в ее жилах текла кровь знаменитого волокиты и самого блестящего кавалера эпохи Людовика XIV, графа Де-Грамона, прославленного в мемуарах Гамильтона. Нужно отдать справедливость Аглае Антоновне: она не изменила традициям галантности, связанным с именем ее предка.
Ее дальний родственник, один из Давыдовых, сын известного партизана Дениса Давыдова, рассказывает, что она, "весьма хорошенькая, ветреная и кокетливая, как настоящая француженка, искала в шуме развлечений средства не умереть со скуки в варварской России. Она в Каменке была магнитом, привлекавшим к себе железных деятелей Александровского времени, от главнокомандующих до корнетов все жило и ликовала в Каменке, но – главное – умирало у ног прелестной Аглаи".
Роман А. А. Давыдовой с Пушкиным, быть может, слишком зло, но в общих чертах, несомненно верно рассказан в стихотворении "К Аглае" ("Кокетке"). Аглая Антоновна никак не могла простить этих рифмованных колкостей, которые, надо думать, не остались ей вполне неизвестны. Один кишиневский знакомец Пушкина, навестивший чету Давыдовых в 1822 году в Петербурге, заметил, что "жена Давыдова в это время не очень благоволила к Александру Сергеевичу, и ей, видимо было неприятно, когда муж ее с большим участием о нем расспрашивал" (дневник И. П. Липранди).
После смерти Александра Львовича Аглая Антоновна уехала с детьми за границуи здесь задумала вторично выйти замуж за французского маршала Себастиани.
Посвящения, обращения, упоминания:
"Любовнику Аглая без сопротивления…" (1821) (на французском языке);
"Кокетке" (1821);
"Оставя честь судьбе на произвол" (1821);
"Иной имел мою Аглаю…" (1822).
Трубецкой Б. А., Пушкин в Молдавии. – Кишинев: Изд. "Лит. Артистикэ", 1990.
Л. А. Черейский, Пушкин и его окружение. – Ленинград: Изд. "Наука", 1976.
П. Губер, Дон-Жуанский список А. С. Пушкина: Репринт. воспроизведение изд. 1923 г. – М., Издательство стандартов, 1990.
Ф.Ф.Вигель
Из «Записок»
При торжественном открытии Лицея находился Тургенев; от него узнал я некоторые о том подробности. Вычитывая воспитанников, сыновей известных отцов, между прочим назвал он одного двенадцатилетнего мальчика, племянника Василья Львовича, маленького Пушкина, который, по словам его, всех удивлял остроумием и живостью. Странное дело. Дотоле слушал я его довольно рассеянно, а когда произнес он это имя, то вмиг пробудилось все мое внимание. Мне как будто послышался первый далекий гул той славы, которая вскоре потом должна была греметь по всей России, как будто вперед что-то сказало мне, что беседа его доставит мне в жизни столько радостных, усладительных, а чтение его столько восторженных часов.
