Я сжалась под одеялом. «Нет, мама, нет, не пускай его, пожалуйста, не надо, не пускай! Скажи, что меня нет, что я в больнице, в реанимации, скажи, что я умерла!» Но мама его пустила.
– Посиди здесь, пожалуйста, я спрошу, хочет ли она тебя видеть, – сказала она и пошла ко мне. И я услышала, как Данил крикнул:
– Я не знал!
Чего он не знал?! Что у меня целиакия?!
Мама присела на край моей кровати.
– Пришел Данил.
Я помотала головой.
– Может, все-таки поговоришь? Не хочешь? Ладно.
Мама погладила меня по руке и вышла.
Я вытащила голову из-под одеяла. Как жаль, что я не вижу его лица!
Наверное, мама покачала головой, потому что было тихо, а потом Данил заговорил сбивчиво и торопливо:
– Да я не знал, честно! Вообще ничего не понял, что там происходит, я же чайник ставил, музыка гремит, вода шумит, ну, я слышал, что все орут чего-то, но они ведь всегда орут! Я даже представить не мог, вот правда! Я увидел, как она уже из туалета выскочила и босиком за дверь, я не понял вообще, что случилось! И я… принес ее ботинки.
– Спасибо. Что же Лера тебе не рассказала, что произошло?
– Да они вообще какие-то странные там все были! Будто пришибленные, и музыку выключили. И толком ничего не говорят, только «вот псих» и… простите… Я не думаю, что Галя псих. Можно я с ней поговорю?
– Она не хочет.
– Мам! – крикнула я.
– О, видимо, уже хочет. У нас хорошая слышимость в квартире.
Данил вошел ко мне в комнату. Встал у порога.
– Привет. Ты как?
Я пожала плечами. Он был такой же, как всегда. Пах холодным воздухом. Я не знала, можно ли верить во все, что он рассказал маме. Хотя, конечно, он такой – все время помогает убирать со стола и заваривать чай, пока остальные ржут и танцуют. Но вдруг они с Леркой придумали все эти отговорки специально? Хотя зачем это Лерке?
Данил поставил рюкзак у двери и сел на кровать.
– Тебе плохо?
Плохо?! А он думает, мне как? Я промолчала, и он смутился.
– Ну, я имею в виду… физически.
– Пока нет.
Я не знаю, как с ним говорить. Я правда не знаю. Меня будто все еще держат чьи-то руки, и я не знаю чьи. Разглядываю цветочки у себя на пижаме.
– Я хотел тебя догнать. Но, оказывается, надевание ботинок занимает очень много времени. А тоже босиком я как-то не решился. Я принес твои боты.
Киваю. Слышала, мол.
– Знаешь, они просто придурки. Самые придуристые придурки на свете! И эта Лера твоя тоже!
Я поднимаю на него глаза. Моя Лера?
– Она такая же моя, как и твоя!
– Ну, не моя уж точно! – возмущается Данил.
И мне вдруг хорошо становится. Спокойно. А Данил смотрит на стену над моим столом и говорит:
– О, я помню этот лист! Вон тот, дубовый. Это из парка, да?
– Нет, – улыбаюсь я, – это с Аллеи ветеранов.
– Да? А похож.
И я смеюсь. Конечно, придуристые придурки! И все дубовые листья похожи! Но все-таки разные.
Вдруг Данил делается очень серьезным.
– Ты ведь не уйдешь из школы? Ну, на какое-нибудь домашнее обучение?
Я мотаю головой. Мама против домашнего обучения, она хочет, чтобы я социализировалась, мы это уже давно обсуждали.
– Если только в другую школу, – говорю я.
– Давай только чтобы не очень далеко. Ну, чтобы пешком можно было дойти. А то я терпеть не могу общественный транспорт.
Я представила, как мы с ним ходим в школу. В другую школу, мы оба, вместе. Как бредем сквозь ноябрь-декабрь-январь, сквозь все эти листья, дожди, снегопады, сквозь новогодние огни, а весной – сквозь дымку распускающихся почек. В школе нас сразу воспринимают как одно целое, и мы хоть и новенькие, но вдвоем. И я достаю свои термосы, с зайцами и питьевой, и мне задают вопросы, а я опять и опять на них отвечаю. Опять и опять. Снова и снова. Учителям, одноклассникам, школьной медсестре. Кто-то верит, кто-то нет, кому-то все равно, кто-то захочет проверить, кто-то будет держать…
– Нет, – вздыхаю я. – От всех ведь не спрячешься.
Данил берет мою руку. Он сжимает ее, а не целует, как можно было бы тут подумать. Он просто крепко ее сжимает, и я понимаю без слов, что он будет со мной рядом, даже если придется драться. И уж теперь-то он не пойдет ставить никакие дурацкие чайники. Он будет держать меня за руку, чтобы не потерять в толпе. Всегда.
Я грызу ногти. За это, между прочим, меня все ненавидят. Не думайте, что я преувеличиваю, это чистая правда! И я не про посторонних людей говорю, не про одноклассников там или учителей. Видели бы вы, как смотрит на меня мама, когда я при ней вдруг засуну палец в рот! Будто я самое отвратительное животное на свете! А ведь она обязана любить меня безусловной любовью! Ну, то есть без всяких «если…». Так нам школьный психолог говорит.
А еще родители дали мне дурацкое имя – Агафья. Можете себе представить? Агафья! Я бы поняла, если бы в честь бабушки-прабабушки какой-нибудь, так нет же!
– Нам хотелось дать тебе необычное имя… какого ни у кого не будет.
Ну-ну!
