Кто?! Он никому не говорил про телок… Блатные вообще не распространяются о своих «делах». Тем более о таких… Ломать «мохнатые сейфы»[40] западло. За это самого отпетушат еще в СИЗО или на пересылке…
Кто из кентов?! Голубь? Нет. Батон? Нет. Кто же? Зуб?
Черкес прокручивал все варианты. Вспоминал, где и с кем встречался, проводил время, базарил. Выковыривал каждое слово, произнесенное в чужом присутствии. Выуживал из памяти, кто и как при этом смотрел. Вычислял, кто мог передать его слова другому… Нет. Разговора о бабах не было. И быть не могло!
И вдруг он вспомнил: Клоп! За последнее время он виделся с ним только один раз. И болтанул про обрез с гранатой. И про телок, которых можно водить в мост. Все линии сходились в одну точку!
Но Клоп – старый, правильный вор… Трудно поверить, что он стукач!
Хотя менты своими хитрыми подходцами многих запутали, повязали… Говорят, даже среди «законников» есть вязаные…[41] А против правды не попрешь: то, что слил Клопу, – вылилось у ментов!
Хотя про оружие менты ничего не говорили… И обыск дома не сделали… А про телок и Батон слышал…
Доводы «за» и «против» кружились в голове, то сталкиваясь, то уравновешивая друг друга… Поэтому Черкес пребывал в оцепенении и когда ему дали подписать постановление об аресте, и когда грузили в автозак,[42] и когда высаживали в «вокзале»[43] СИЗО, и когда тщательно обыскивали, со скрипом засовывая резиновый палец в задний проход… В таком состоянии обычно находится первоход,[44] а не опытный «бродяга»[45] с большим арестантским стажем. Но «первоход» приходит в себя через 5–7 дней, а Черкес вышел из ступора, переступив порог хаты.[46]
На расчетные двадцать мест приходилось тридцать человек. Смрад, скученность, полумрак, духота и влажность его не смутили. То было обычное и привычное для уголовника со стажем состояние тюрьмы. По европейским меркам оно считалось пыткой, и в последние годы некоторые арестанты через Страсбурге кий суд высудили за такое содержание компенсацию в тридцать тысяч евро. И если бы все «сидельцы» последовали их примеру, то государственный бюджет оказался бы под угрозой. К счастью, этого не происходило.
Черкес осмотрелся. На жестких шконках сидели и лежали безучастные ко всему люди, на одной шла отчаянная карточная игра, несколько человек ютились на тощих матрацах, брошенных прямо на грязный бетонный пол. В замкнутом, бедном событиями мире тюрьмы появление нового человека вызывает повышенное внимание. Лишенные индивидуальности светлые пятна лиц повернулись в его сторону. Кто пришел: безвредный мужик или козырный блатной? Тиран или жертва? Клоун или палач?
Не обращая ни на кого внимания, Черкес направился в глубину помещения. Он переступал через распростертые тела, отталкивал тех, кто попадался на дороге. Простые зеваки мгновенно отвернулись, ибо стало ясно, что в хату заехал крутой уголовник, и камерной шелупени пялиться на него опасно.
За длинным столом, у окна, несколько зэков пили чифир и резались в домино. Это быт стол людей.[47] Как и предполагал Черкес, их лица оказались знакомыми.
– Здорово, Волк! Здорово, Керя!
Он пожал мокрые руки двум голым по пояс, татуированным арестантам. Их белая кожа лоснилась от пота.
– Здорово, Черкес! Привет, бродяга!
– Кто здесь у вас рулит?
– А вот, Сизый…
Этого крепкого немолодого дядю Черкес тоже хорошо знал. Они поздоровались. Люди сдвинулись, посадили нового арестанта за свой стол, налили чифиру. Сизый распорядился, чтобы ему освободили место в почетном углу, участливо спросил:
– За что попал, братан?
Черкес поморщился.
– Менты «мохнатки» шьют, внаглую! Сразу объявляю, чтобы непоняток не было! Вопросы есть?!
Наступила настороженная тишина.
Выпятив челюсть, он угрожающе осмотрел каждого, по очереди. Сейчас решалась его судьба. Попав в правильную хату, любитель «мохнаток» имел немало шансов превратиться в «опущенного» – презираемого всеми камерного «петуха».[48] Но авторитет Черкеса мог его защитить. А мог и не защитить – все зависело от тех, кто сидел за столом. Если кто-то рискнет усомниться в версии о ментовском беспределе, то кровавой драки не избежать. Но люди отводили глаза. Все знали бешеный нрав Черкеса и понимали, что терять ему нечего.
– Что ж, от ментов любых подлянок ждать можно, – сказал, наконец, Волк.
– Мы тебя давно знаем, ты пацан правильный! – кивнул Керя.
Сизый молчал дольше всех. Его мрачное, звероподобное лицо ничего не выражало. Но именно он являлся хозяином этого замкнутого звериного мира. И в конечном счете, последнее слово было за ним. Если в «мохнатку» залез – авторитет побоку! А нрав и силу свои можешь засунуть в жопу – одному против всей камеры не выстоять! Ну, своротишь пару носов, сломаешь челюсть, а ведь все равно отобьют ливер и перегнут через «шконку»!
– Слову честного бродяги я верю больше, чем ментам! – сказал, наконец, «Смотрящий». – А если будет надо, сделаем разбор, и все станет ясно. Братву не обманешь.
