Клоп встал, неспешно вышел в диковинный отдельный туалет, умылся и вернулся к столу. Вместо скатерти – газета, на ней жареная курица, вареные яйца, пучок зеленого лука, огурцы, помидоры, хлеб, сыр, колбаса. Посередине – ровная, как заснеженная вершина, нетронутая горка соли.
– Ништякживете, – одобрил он. И также внимательно, как стол, осмотрел тех, кто за ним сидит.
– Людям привет, – со значением сказал он. – Я Клоп!
– Вазген, – назвался кавказец и протянул через стол руку, но Клоп не обратил на нее внимания и перевел взгляд на педального лоха.
– Николай Николаевич.
«Ишь, ты, какая цаца! – подумал Клоп. – Интеллигента корчишь. Интересно, ты с ними в бороне или один в стороне? Если дать по роже, вся интеллигентность слетит, как пыль с фуражки…»
– А ты кто таков? – спросил он у склонного к полноте мужичка с двойным подбородком. Он был похож на жабу. – Чего такой важный?
– Сабуров… – стушевался тот. – Да нет, я так…
Они с лохом были одного возраста – лет под сорок. Но очкарик выглядел старше.
– Как тут грев[56] идет? Кто смотрящий? – требовательно спросил Клоп, отрывая куриную ногу.
Попадая в мир неволи, он преображался: исчезала неброскость и незаметность, выпрямлялась спина, расправлялись плечи, в поведении появлялись замашки вожака. И голос становился другим, и взгляд…
– Дорога, ноги[57] есть? – обгладывая капающую жиром курицу, продолжил расспросы он, пристально рассматривая сотрапезников. Они растерялись, кроме, пожалуй, Вазгена.
– Это особая «крытка», Клоп, – объяснил он. – Тут все по-другому. Ни «грева», ни «дороги», ни «ног», ни «трубы». Строгая изоляция.
– А курица откуда?
– Дачку передали.
– А-а-а… Вкусная, зараза! Дай еще возьму… Челюсти арестантов старательно перемалывали пищу.
Слышался хруст свежего, не успевшего раскиснуть зеленого лука и крепкого огурца. Клоп сделал бутерброд с колбасой и сыром. Откусил, одобрительно кивнул. Но в отличие от остальных, он не столько ел, сколько выяснял обстановку, попутно набивая живот.
Колбаса копченая, дорогая – кто тут такой богач? А Вазген упорол косяк.[58] Курицу передавать официально запрещено – это скоропортящийся продукт.
– А завтрак что, тут не носят? – с полным ртом интересовался жулик. – Чай, май…
– Мы отказались, – пояснил очкастый лох, наминая яйца с колбасой. – Уж больно убогая жратва! У нас кипятильник есть…
Странно… На тюрьме принято совмещать основную пайку с дачками. Иначе не продержишься…
– Так что насчет смотрящего? – повторил Клоп. Вазген пожал плечами. Он почти не ел и был заметно напряжен.
– Я за него. Это ведь первоходы, и статьи у них не наши, «барыжные»… Законов, порядков не знают… Приходится мне рулить.
– Это хорошо, брателла, что ты на себя святую обязанность принял. – Клоп сыто отрыгнул и, оторвав кусок газеты, вытер жирные руки, но только размазал по коже типографскую краску. Осмотрел огорченно черные разводы, кивнул очкастому лоху:
– Давай, Коля, метнись мухой, намочи полотенце! Чтоб половина мокрая, половина сухая!
Вазген напрягся еще больше. Он чувствовал, к чему идет дело: новый «пассажир» берет камеру под себя. И не ошибся.
– А почему ты так места разделил? – вроде безразлично спросил Клоп. – Нижнее свободно, а смотрящий наверх лезет! Ты что, альпинист?
– Да мне без разницы, где спать. Так оно и лучше. А то бы тебе пришлось на гору карабкаться… Не по годам вроде, не по авторитету.
– А ты что, именно меня ждал? – вытирая мокрым полотенцем руки, спросил Клоп, уже заинтересованно. – Кто ж тебе подсказал-то?
Вазген смутился.
– Да не то чтобы именно тебя. Только прикинь – ты приходишь, а место занято!
– Подумаешь, незадача! – оскалился Клоп. – Я бы тебя согнал, и все дела!
Он протер ладони насухо, осмотрел их и остался доволен.
– На, братан, повесь у себя наверху, пусть протряхнет, – Клоп бросил полотенце похожему на жабу.
Тот расправил его и повесил на спинку своей шконки. Значит, двое из трех сокамерников признали право Клопа распоряжаться в «хате». Оставалось разобраться со смотрящим.
– Ты кто по окраске, Вазген? Где чалился? Кого знаешь?
– Вор я, брат, – как можно солидней ответил тот. – На второй зоне трешник оттянул. А знаю всех деловых…
– Это хорошо, – кивнул Клоп. – Костю Кима знаешь?
– Конечно! Он рынки держит.
– Ай, молодца! – восхитился Клоп. – А как его зовут?
– Кого?!
– Костю Кима.
Вазген озабоченно сдвинул густые брови, но не произнес ни слова.
– Ну, что заменжевался?! Как братана нашего зовут?
– Так Костя ж его зовут!
– Нет, брателло! Так его называют. А зовут его Кэсо-мун. Не знаешь ты его. Только слышал. Как же так?
Наступила тишина. Вазген облизал пересохшие губы. Двое других молчали, переводя взгляд с одного опытного на другого.
– А про меня слыхал, Вазген? – небрежно закинув ногу за ногу, спросил Клоп.
Чернявый почтительно кивнул:
– Конечно, братва рассказывала. Фартовый, говорят, с самим Севером кентуется…
Он старательно вплетал в речь знакомые блатные интонации. Но напрасно: Клоп уже понял – на блатного тот явно не тянул. Обычная приблатненная шушера.
