Гобелен отражался в зеркале, отчего львы и лилии множились до неприличного количества и, казалось, именно с зеркала сыпались на покрывала, разбегались по подушкам и даже ровными золочеными рядами выстраивались по периметру скатерти.
Определенно, мои милые леди-хозяйки были патриотками и умелыми вышивальщицами. Но именно в этой обыкновенной вроде бы работе особенно ярко проявлялась разность их натуры.
Мисс Мэгги была задумчива и отрешена, на вышивку почти не глядела, вынимая нитки из корзинки словно бы наугад. Игла же в ее пальцах мелькала этакой стальной искоркой, а узоры на туго натянутой ткани появлялись сами собой.
Миссис Пэгги с вышивкой воевала. Стоило ей взять в руки пяльцы, и черты лица сей добродетельной дамы искажала ярость. Игла, уподобившись копью, раз за разом наносила смертельные раны полотну, и алая нить на них гляделась кровью.
Надо сказать, что страдая бессонницей, сестры часто задерживались в гостиной далеко за полночь, чему я, однако, был рад. В их присутствии исчезали гнетущее одиночество и тоска, и даже потом, когда леди, откланявшись, уходили, я еще долго чувствовал себя… нужным? Не знаю, сложно описать. Скорее они были нужны мне, ведь заветный дом в Мэйфилде все еще был пуст.
Однако, возвращаясь к моему рассказу о людях. Кроме сестер при доме обитали: кухарка — женщина тяжелой судьбы, фигуры и характера, поклявшаяся извести "кляту пачвару", сиречь меня; горничная и приходящий дважды в неделю садовник по имени Джо. Сколь могу судить по состоянию лужайки и цветников, садовником он был преотвратительным, ко всему отличался любовью к выпивке и петушиным боям. В первый же день он, пробравшись в погреб, предложил мне поучаствовать в "верном дельце" и поставить на Кацапого. Пораженный его бесстрашием, я легко расстался с шиллингом, что и побудило Джо повторить подвиг на следующий день.
Еще мне пришлось столкнуться с мясником, молочником, булочником и бакалейщиком. С портным и прачкой, женщиной сухой и бледной, словно мыльная вода вытянула из нее все краски. С полисменом, долго и придирчиво изучавшим мои бумаги, чтобы после пуститься в пространные разговоры о том, что Гарден-Мьюс — местечко, бесспорно, славное, но навряд ли подходящее для столь изысканного джентльмена…
Люди жаждали избавиться от меня, и тем страннее выглядело упорное нежелание моих леди расторгать контракт. О возможном пересмотре договора я осмелился заговорить лишь однажды, но беседа оказалась бессмысленной, и даже мое обещание оставить часть суммы платой за беспокойство, не помогло.
— И думать не могите! — рявкнула мисс Пэгги, вонзая иглу в хвост очередного льва.
— Разве вам у нас плохо? — осведомилась миссис Мэгги, и в глазах ее мелькнуло отчаяние. — Плотник обещал придти завтра…
— Завтра и придет. А если не придет, то я ему скажу. Ох, я ему скажу.
— Вы уж простите нас, но если бы мистер Хотчинсон соизволил хотя бы намекнуть…
— А лучше бы прямо сказал, пройдоха он этакий!
— …мы бы предприняли все возможное…
— И сделали бы все в лучшем виде.
— Пожалуйста, не уезжайте, — взмолилась миссис Мэгги, прижимая к уголку глаза кружевной платочек с синей монограммой.
— Посмотрите, тут вам понравится, — пообещала мисс Пэгги.
И разве мог я возразить им?
На следующий же день все чудеснейшим образом наладилось.
Во-первых, в доме-таки появился плотник. Он был не только трезв, но и толков. И уже к полуночи окна в моих комнатах обзавелись внутренними ставнями, поверх которых плотными полотняными щитами легли вышивки мисс Пэгги.
Во-вторых, я получил, наконец, долгожданное извещение: багаж прибыл!
Ну а в-третьих, вдохновленный удачей, я сделал следующий шаг, каковой и без того откладывал чересчур долго. И рекламные объявления написались с удивительной легкостью.
Воистину, это была моя ночь.
Серая крыса устроилась на крыше кареты, не обращая внимания ни на проходивших мимо людей, ни на пофыркивающую лошадь, которой явно было не по вкусу подобное соседство. От своих товарок, жавшихся в щели городских домов, крыса отличалась размерами, лоснящейся шерстью и неизбывной наглостью. Вывалившийся из дверей паба кучер, увидев нахалку, мигом протрезвел, замахнулся было кнутом, но не ударил: поднявшись на задние лапы, крыса продемонстрировала серебристую сбрую с круглой нашлепкой-печатью.
— Тьфу ты, пакость! — Кучер, снова стремительно пьянея, уцепился за гриву коняги. — Убирайся, слышишь?
Крыса дернула носом и отвернулась.
— Чего тебе надо? Хочешь хлебушка? На вот. — Он вытащил из кармана мятую горбушку с кусочками табака и подсунул крысе. Та не соизволила обратить внимания.
А лошадь гневно всхрапнула.
— От тварь…
Тварь вдруг подалась вперед, замерла на несколько секунд и, серым комком скатившись под колесо, исчезла.
— Пакость… ну и пакость. Лады, хорошая моя, сейчас поедем… сейчас, грю! Стой же! От чтоб тебя…
Подковы ударили по камню, скрежетнули колеса о высокий бордюр, и карета выползла на улицу.
