Он и Уоттон были словно созданы друг для друга. Уоттон прошел через парадную дверь, ведшую прямо в комнату, в которой владычествовали бумажные скирды. Кормовые брикеты эти имели в высоту все четыре фута и содержали тысячи листов самой разной писанины. Всякий раз, как издатель присылал Девенишу на восторженный отзыв гранки готовой к печати книги или напечатанную газетой статью - его либо о нем - или даже изданную книгу, все они добавлялись к этому могильному кургану, ожидавшему обращения в бумажную пульпу. Раз в каждые два месяца Девениш забирался в свои бумажные угодья, охотясь за рукописью так все еще и не написанного романа, в надежде, что из этих беллестристических энзимов вдруг да и народится, как в грандиозном биологическом эксперименте, альтернативный мир. «Вам не приходилось слышать о безбумажном делопроизводстве?» - ухмыльнулся Уоттон, направляясь прямиком к самому приметному в комнате креслу, причудливому сооружению, смахивающему на трон Прекрасной Эпохи. Гэвин с Фертиком удовольствовались прибитой до полной покорности софой.
- Выпьете? - спросил хозяин и, поскребя покрытый
коростой лоб, утопал на кухоньку, находившуюся на задах дома, чтобы вынести
оттуда, точно помои, стаканчики с виски, водкой и вином. Девица, носившая
прозвище Зиппи (сокращение от Зулейка, с полным безразличием уверяла она),
разнесла напитки по комнате, раздавая гостям. Выйдя из кухни, Девениш тотчас же
снова подхватил прерванную нить разговора, как если б прошли всего лишь секунды
- а не без малого час, - одновременно выстраивая, точно полоски
рыбного филе, дорожки наркотика на расписанном ивами блюде. «Для людей,
отдающих предпочтение сексу с представителями собственного пола, вынужденная
необходимость усматривать в этом некую сущностную составляющую собственных
личностей, была несчастьем. В конце концов, гомосексуальность определяется, как
патология, лишь при противопоставлении ее предположительной нормальности
гетеросексуальности. Вы… эмм…
- Разве я похож на
-
- Я тоже, - прибавил Гэвин, и Фертик легконько сжал его руку: как все-таки приятно было снова увидеть милого мальчика.
- При неизлечимой патологии вроде моей, Девениш, - заговорил Уоттон авторитетным тоном человека, посвятившего жизнь моральному разложению, - вопрос о том, являются ли некие склонности врожденными или же просто напускными, становится еще даже более тонким, чем академический диспут. Можете назвать меня одержимым самим собой, но с тех пор, как я утратил возможность заниматься анальным сексом, зад другого представляется мне адом.
- Простите, - Девениш прикончил свою дорожку и протер блюдо пальцем. - Я позволил себе бестактность.
- Нет, просто плагиат; никто теперь ни хрена не знает о Фуко.
- Вы могли бы попробовать вкалывать тестостерон - я слышал, он дает замечательные результаты.
- Для этого, боюсь, уже слишком поздно. - Уоттон прикурил «Салливанз Экспорт» от длинной кухонной спички, пару раз помахал ею в воздухе и бросил на бумажный курган. - Лечение, которое я прохожу, уничтожает не то что мои склонности, но даже склонности к склонностям.
- Вы принимаете участие в испытаниях «Дельты»?
- Именно так.
- Я слышал, - Девениш, отхлебнув спиртного, приступил к сооружению монументального косяка, - что это комбинация лекарств, позволяющая значительно снизить смертность.
- Похоже, вам известно о ней больше моего, - усмехнулся Уоттон. - Где тут у вас сортир?
Он побрел наверх, а остальные замерли, вглядываясь в занимавшийся прямо у их ног большой пожар - спичка подожгла телефонный счет, телефонный счет - почтовую открытку, почтовая открытка спалила лицо Девениша, выглядевшего на фотографии моложе и прыщавее. Но тут вмещался Гэвин, выливший на пламя половину своего вина. «Спасибо», - пробормотал Девениш, даже не подняв глаз от своего рукоделья.
Наверху Уоттона ждала нежданная встреча. Заправляя свой скорбный инструмент в штаны, он выволок ноги из уборной и столкнулся с пухловатым мужчиной средних лет, лысым, если не считать полоски рыжего утесника, тянувшейся сзади от уха до уха, - мужчина этот выходил с перекинутым через плечо вещевым мешком из комнаты напротив. Одет он был по-пролетарски неброско - джинсы, кроссовки, хлопчатобумажная спортивная фуфайка - и вид имел вороватый. Эти двое несколько секунд простояли на сумрачном огрызке лестничной площадки, затем Уоттон представился: «Я Генри Уоттон. Пришел в гости к… Колу?».
- Его зовут Кэл, - ответил рыжий, - и, - продолжал он, словно плюя из сумрака ядом в неприкрытый глаз Уоттон, - я вас знаю.
- Вот как? - Уоттон нимало не удивился. - И где же мы имели удовольствие?
- А мы его не имели, - прошипел собеседник Уоттона, - просто лет пятнадцать назад у меня был приятель по имени Герман. И один богатый пидер - мерзкий такой типчик, - привязался к нему. Все это было в Сохо. Герман здорово сидел на игле…
-
