– Ну да, конечно, ему всегда виднее, оно всегда все знает лучше прочих, – с горькой иронией откликнулся Игорь Иванович. – Военная тайна? Не хотите – не говорите, я не любопытный. Раз надо, так надо. Но берегите себя, голубчик, войны временны, а жизнь безгранична и постоянна. О чем это вы задумались? Не нравится Вертинский?
– Нет, почему же. Нравится, даже очень, а задумался потому, что, похоже, потерял сразу двух человек, а не одного.
Хозяин недоуменно уставился на гостя, наморщив лоб и беспомощно пытаясь улыбнуться задрожавшими губами – Господи, какое же еще несчастье приключилось? Отчего вокруг одни только беды, горести, трагедии и нет ничего светлого, радостного, способного согреть душу, вселить в нее новые надежды, просветлить затуманенные усталостью глаза?
– Что… еще кто-нибудь? – встревожено спросил он.
– Нет, – Антон крепко потер ладоням лицо, как будто в комнате гулял пронизывающий степной ветер в обнимку с крепким морозцем, и щеки быстро задубели без притока крови. – Нет, просто потерял, и теперь никак не могу найти.
– Ну, напугали, – подвинув стул, профессор опустился на него, – а я уж, грешным-то делом, подумал: не с супругой ли Алексея Емельяновича чего? Такая боль, такая утрата… Впрочем, с генералом мы все потеряли частицу себя.
– Девушка одна, вернее, моя жена, пропала, – объяснил Волков. – Мы познакомились, когда я был в командировке, далеко от Москвы. Потом уехал, а вернувшись дал телеграмму, но она пришла обратно с надписью: «Адресат выбыл». Зашел сегодня к себе на службу, позвонил туда, в тот город, а мне ответили, что она уехала в Москву. Выхлопотала себе пропуск и уехала. Она тоже москвичка, а там была в эвакуации.
– Замечательно, – хлопнул в ладони повеселевший Игорь Иванович. – Тут вы ее и найдете! С вашими возможностями, да не найти?! Не смешите, Антон Иванович, непременно отыщете дорогую пропажу!
– Я уже успел запросить адресное бюро. Ответ отрицательный, – уныло сообщил Антон. – Не числится.
– Значит, еще не успела прописаться. Вот увидите, все уладится, обязательно.
– Мне сказали, что у нее, вернее, у нас, ребенок будет, – потеряно улыбнулся Волков. – А уехала она больше месяца назад, вот в чем дело. Должна бы уже и прописаться, и на работу устроиться, но ее нигде нет.
– Почему это нет? – чуть не подпрыгнул профессор и нахохлился, как тощенький остроносый воробей. – Бросьте такое думать, слышите, бросьте. Я верю, что дурные мысли передаются на расстояние и ими можно причинить большой вред тем, кого мы любим. Не надо дурных мыслей, Антон Иванович, я вас умоляю, не надо! Найдется она, непременно найдется, вот увидите. Знаете, дайте-ка мне ее фамилию и адрес, где она раньше жила. Я схожу туда, все узнаю и напишу вам. Давайте, давайте, нечего раздумывать. Или не доверяете?
Антон продиктовал, с сомнением глядя, как Игорь Иванович черкает карандашом на каком-то клочке бумаги в клеточку – потеряет потом, или запихнет среди своих расчетов и формул, а спустя продолжительное время найдет и с искренним недоумением будет глядеть на записку, мучительно вспоминая: когда и по какому поводу она написана и что с ней связано?
Как часто мы все загораемся идеей помочь справиться с чужой бедой и болью, самонадеянно пытаемся развести ее руками, а когда не получается, вскорости остываем, да к тому же не ведаем, что своя беда на гряде и надо готовиться ее встречать, пошире отворяя ворота.
Сказать ему про Тониного отца или нет? Пожалуй, не стоит – не ровен час, после того, как не стало генерала Ермакова, вспомнят злые люди и про одинокого отшельника, корпеющего по ночам над тайнами времени, которые, вместе с иными тайнами мироздания, уже давно превзошли в своих работах и вождь пролетариев всего мира, и вождь трудящихся всей земли. Потому бесплодные потуги отшельника только вредны для трудового народа. Они уводят его от труда и борьбы с капиталом в область непознанных, почти чернокнижных теорий, не способных дать сиюминутной отдачи или еще больше прославить в веках имя вождя. А посему колдовские теории еще более вредны и опасны, как и их творец. Ату его, ату!
Но сам отшельник пока еще блажен и счастлив в своем неведении – ему не многое нужно: были бы постель, кусок хлеба, любимые книги, простой карандаш, клочок бумаги и тишина, которая так редка в мире, полном бушующих страстей, войн, смертей, политических интриг, любовных драм и бытовых трагедий.
«Мне приснилось, что сердце мое не болит», – такое действительно может только присниться. Это поэт, офицер, георгиевский кавалер подметил очень верно, поскольку у каждого человека, обладающего совестью и честью, обязательно болит сердце за ближних и за то, что делается вокруг. Неужели и этот кудесник-отшельник когда-нибудь не выдержит и, выплеснув при чужих боль своего сердца, разделит судьбы множества несчастных, пропадет в метельной круговерти Соловков или Нарыма, ляжет в вечную мерзлоту или провалится под лед?
