Власий же, хоть и сердился на сына, нет – нет, да и делал круг над двором Мацко с Аксиньей. Он видел, как обустраивались сын с невесткой, как один за другим появлялись и подрастали детишки. Все они были разные, кто светлоголовый, в мать, кто темноволосый, в отца, но у всех их было общее, то , что неизменно радовало старого ворона – особой формы нос, точь-в-точь, как у самого Власия, когда тот принимал человеческий облик.
***
Шло время. Давно уже не было в живых самого Мацко и его верной подруги Аксиньи. Рассеялись по всему свету их потомки. Непохожие друг на друга, имели они и нечто общее. Своеобразной формы нос, приносящий девочкам столько неприятностей. И плещущаяся на глубине души тоска, которую внимательные взгляды могли видеть в собеседниках, даже во времена веселья и радости.
Никто уже не помнил ни этой истории, ни откуда пришли они в новые места. Казалось, будто так и было всегда. Жили, работали, встречались, создавали семьи и растили детей. Обычный жизненный круговорот. И только старый Власий ждал. Ждал, когда закончится срок и проклятие начнет терять свою силу. Ведь на исходе было триста лет и семь колен его сына появились на свет. Кто-то из них должен был вернуться в родное гнездо. Но кто?
***
Лето в тот год выдалось жарким. Шла война, грохотали взрывы, и земля рассыпалась под ногами от снарядов и мин. Взрывы были слышны так близко, что даже старый ворон заволновался. И хотя все его семейство легко переходило из реальности в тонкий мир, где ни пули, ни люди не могли причинить никому никакого вреда, все-таки на душе у ворона было беспокойно. Не любил он этого, насмотревшись на войны за почти тысячу лет своей жизни.
Обернувшись человеком и накинув на себя черный старомодный плащ, ворон отправился в лес.
Лес был изуродован. Выкорчеванные с корнем деревья лежали вповалку, задрав ветки к небу. Черный дым клубами поднимался откуда -то издалека. На опушке стояла Агафья, и сжав свой маленький старческий кулачок грозила им вслед улетавшей железной птице, бормоча никогда не срабатывающие проклятия. Агафия была местной знахаркой, и равных ей в знании травок , корешков и мастерства приготовления снадобий не было. Но вот в проклятиях старушка была не сильна, не давалось ей это ремесло. Поговаривали что пробовала она научиться скверным делишкам, а потом бросила, решив, что каждому свое.
***
Ната сидела у открытого окна, с сонной кошкой на коленях и ждала, когда же заварится кофе. Дождь только что закончился, с окна тянуло прохладой и свежестью, где-то вдалеке щебетали неугомонные птички. Девушка мечтала, чтобы этот бесконечно длящийся рабочий день поскорее закончился, благо работала она удаленно и рабочий день заканчивался с момента захлопывания крышки ноутбука.
Ната была хронической неудачницей. По крайней мере, такой она считала саму себя. Все ее затеи оборачивались ничем, а если и приносили хоть какой-то результат, то настолько смешной, что Ната и за достижение его не считала. Приехав из далекого провинциального городка в Петербург, она долго и трудно привыкала к новому месту, несколько раз меняла работу в поисках более высокого заработка, а в зимний период страдала от недостатка солнца.
В одном ей было не отказать, Ната была очень легкой на подъем, могла мгновенно собраться и помчаться в лес и парк, благо этого в Петербурге и окрестностях было предостаточно или сесть в самолет и отправиться в родные края, к морю. Последнее, впрочем, ограничивалось финансами (их было не слишком много), поэтому случалось не часто, а скорее совсем уже не случалось.
Была у Наты и еще одна особенность, которую она тщательно скрывала от посторонних людей. Она любила рисовать.
И ничего в этом не было бы примечательного, тем более в Петербурге, где все располагает человека к творчеству, если бы не одно «но».
Ната рисовала только деревья. Деревья фантастические, странные выходили из-под карандаша и кисточки, они росли на листах бумаги навстречу солнцу, уходили в морскую даль, и, казалось, жили своей жизнью. Корни и ветки деревьев сплетались, образуя причудливый круговорот. Кроны украшали цветы, плоды, и неизменные разноцветные шары, значение которых Нате так и не удавалось понять, сколько бы она не размышляла над этим вопросом.
Рисунков было много. Черно-белые, нарисованные простым карандашом. Цветные, написанные маслом на холстах и картоне. Были среди них и наброски, которые Ната использовала скорее для работы, чем для творчества.
Работая психологом и зная материалистическую подоплеку профессии, она тем не менее сохранила веру в то необъяснимое, даже порой сверхъестественное, которое происходило с людьми. Верила в то, что не вписывалось в знания традиционной науки. Возможно, на эту веру и собственное тонкое проницательное чувствование людей и событий наложили отпечаток воспоминания из детства. Одна из прабабушек лечила людей с помощью заговоров и лечебных трав. Вторая, раскладывая карты, удивительным образом предсказывала будущее.
