Они оба связали свою жизнь с кровью и болью. Майкл калечит жизни, а Эван жизни спасает. Что общего между ветераном смешанных боевых искусств и парамедиком, дни и ночи проводящим в машине службы 911? Общая ДНК, одна фамилия, дом-развалюха на окраине Техаса. И крепкая, как канат, эмоциональная связь. Связь отца и сына. Извечное противостояние отцов и детей. Первая любовь, получившая шанс на продолжение. Кровавый спорт. Содержит нецензурную брань.
========== Пролог ==========
Двадцать восемь лет назад.
– Вот же с-с-сука, сука, сука!
Майк хлёстко бьёт ладонью по рулю. «Додж Челленджер» отвечает ему возмущённым гудением клаксона. Скрючившись над приборной панелью, Майк оглядывает неприметное серое здание при детской больнице. Блядский карцер. Он дёргает ручку двери, выходит наружу, сразу же замечает свежую царапину на литом хромированном диске. Проклятье, машину взял только в субботу, новьё новьём! Он пытается отскоблить дерьмо, налипшее на пиреллевскую шину прямо носком кроссовка. Ни хрена не выходит. Майк вытирает ногу о траву, долго и витиевато матерится и, звякнув сигналкой, направляется к зданию. Майкл Брукс никогда не вернулся бы в эту чёртову жопу Техаса из своей новой жизни, если бы не одно хреновое известие.
Мелисса позвонила его менеджеру из автомата и как бы между прочим сообщила, что беременна. Просила денег. Когда они встретились лично, она сказала, что денег ей не надо. Чёртова истеричка. Майк не собирался жениться в двадцать три, тем более на ней, а Мелисса не собиралась замуж. И рожать она не собиралась. С такой ебанутой бабой вообще не стоило связываться, от таких одни неприятности, напрасно он надеялся, что его пронесёт. Спустя семь месяцев она снова позвонила его менеджеру, и вот он – Майкл Брукс, действующий чемпион США по смешанным единоборствам – здесь, на пороге приюта временного содержания для детей, которых ещё не разобрали по приёмным семьям. Эта долбаная тварь всё-таки родила. А он не мог оставить всё так. Почему? Да потому что просто не мог.
– Мистер Брукс?
В коридоре его ловит хорошенькая медсестра с круглым личиком и крупными светлыми кудрями, которые кокетливо выбиваются из-под чепца.
– Он – это я, – Майк улыбается, вскользь проходясь взглядом по её тощеньким коленкам. Медсестричка краснеет и опускает взгляд. Впечатлилась. А как иначе? Молодой, мускулистый мужик в татуировках, в неплохих шмотках, на крутой тачке. И на рожу весьма неплох. А уж если она хоть иногда смотрит спортивные новости, то наверняка в курсе, кто он такой. Майкл Брукс по прозвищу «Скала» знает цену собственной привлекательности – её номерок сегодня же будет у него в кармане. Это немного разбавляет его поганое настроение.
Она отводит его дальше по коридору, открывает дверь одной из палат, пропускает вперёд. Майку хочется заткнуть нос и уши: в комнате стоит плотный запах скисшего молока и многоголосый ор и писк. В палате бегает нянечка, которая едва успевает подойти к каждой кроватке. Сколько их вообще? Десять? Двадцать? Как вообще в таких условиях можно растить детей? Взгляд цепляется за пустую кроватку, с которой нянечка секунду назад сняла и переложила на железную тележку маленький свёрток.
– Что это с ним?
Майк замечает, что свёрток не двигается и не издаёт ни звука. Ежу понятно, что там ребёнок. Скорее, тельце. Внутри шевелится какое-то неприятное чувство, оно проходится по спине холодком. Хочется передёрнуть плечами. От едва наметившегося хорошего настроения не остаётся и следа.
– Такое бывает, очень редко, но бывает. Детям нужна эмоциональная связь, они, как цветы – если не поливать, чахнут. – Майк всё ещё непонимающе пялится на неё, и сестричка, почувствовав это, поясняет: – Сначала они громко кричат, требуют внимания, потом просто скулят, как щенята, а потом понимают, что к ним никто не подойдёт, и замолкают. Перестают расти, развиваться. А потом умирают. Обычно малышей быстро пристраивают во временные семьи, но порой кому-то из них не везёт. Мы делаем всё, что можем, но зачастую это физически нереально.
Если Майк ещё сомневался, то теперь… Ну и сука же!
– Мой-то где?
Она указывает на место у дальней стены. Майк делает один шаг, потом другой, тяжело, словно по вязкой грязи. Глубоко вздохнув, заглядывает в кроватку.
Смуглый, с жиденькими чёрными волосами и носом-пуговицей, в цыплячье-желтом костюмчике, он лежит и смотрит куда-то в стену – там пляшут тени от кустов. Такое себе развлечение. Он не плачет, уже не плачет. Майк чувствует, как колет в носу, но не от запаха детских испражнений. Гнев меняется на растерянность. Брукс мнётся с ноги на ногу, даже близко не представляя, что ему вообще теперь делать.
– Точно мой?
– Да, не сомневайтесь. Вот, заявление от Мелиссы Мейсон…
Блондиночка суёт ему какие-то бумаги, а его от одного звука этого имени уже начинает тошнить. Он не сомневается, что сын его. Майк был у Мелиссы первым. Первый секс, первый залет. Она не хотела делать аборт – боялась, что потом не сможет родить. Сука.
– Ну, привет, друг. – Майк осторожно отгибает край рукавчика и берёт его за ладошку. Пальцы у него тоненькие, почти прозрачные, и весь он какой-то инопланетный, да вообще, как много он в своей жизни видел таких маленьких детей? Ни разу, пожалуй. Мальчик оживляется, дёргает ножками, крепко сжимает его палец в кулачке.
– Сильный. Хороший будет удар у тебя, мелкий. – Майкл замечает, что у него осип голос. Ещё расклеиться не хватало. Отцовский инстинкт что ли пробился?
