Каждый имеет право на ошибку. Вопрос только в том, кто ошибся, и какой масштаб может принять событие, если действует не обычное разумное существо, а нечто гораздо большее. Например, Слепой Стрелок. Хотя, возможно, Стрелок прав. Ошиблись решившие попробовать войти в игру, как им казалось, в качестве наблюдателей, а на самом деле — уже полноправными её участниками, настоящими интеграциями Слепого Стрелка. Или нет? Вопросов снова больше, чем ответов, к тому же ситуация складывается более чем непростая. Потому что, для начала, нужно ответить на вопросы «когда», и «где», а потом уже думать о теории. В которой, кажется, возникает следующий компонент. Так самая дорога из пепла и стекла…
«Сансет»
Серая книга, том 2
Дорога из пепла и стекла
1
Халвквина
Холодный, наполненный тяжелой солёной влагой ветер заполаскивал ветхую ткань, и норовил хлестнуть углом подвязки по лицу. Угол то и дело приходилось поправлять, потому что левый глаз, по которому угол уже несколько раз попал, слезился и болел. К сожалению, заправить этот угол как следует не получится, потому что Рифат не любит, когда останавливаешься, и занимаешься не тем, чем было приказано. Угол снова хлестнул по левому глазу, и рука сама потянулась к нему, чтобы заправить, но…
— Скиа, что ты делаешь? — раздался позади раздраженный голос Рифата. — Собирай плавник, кому сказано! Ты что, хочешь, чтобы она замёрзла? Чтобы мы все замерзли? Отвечай!
— Не хочу.
— Правильно. А чтобы было тепло, надо собираться плавник, — наставительно произнес Рифат. — Собирай плавник. Поняла?
— Да.
Спорить или просить было бесполезно, поэтому пришлось подчиниться. Сухие, обглоданные волнами и солнцем куски дерева, имелись на берегу в изобилии, проблема была в том, что как топливо они были, мягко говоря, плохи, потому что прогорали слишком быстро, и поэтому требовалось их много. Очень много. Три часа в сутки уходило на сбор плавника, полтора часа утром, и полтора часа вечером, потому что собрать надо было с запасом, на случай бури или дождя.
Угол проклятой повязки снова хлестнул по глазам, но поправлять его сейчас не представлялось возможным — потому что Рифат смотрел, снова смотрел, и взгляд его был в тот момент словно бы отстраненным, но в то же время строгим, тяжелым, и поблажек не обещающим.
— Собирай плавник, — повторил Рифат. И, наконец, отвернулся. Ну, хоть так. И на том спасибо.
Всё это началось, если, конечно, слово «началось» тут вообще уместно, около двух месяцев назад. То есть момент «включения», если, опять же, тут это слово применимо, произошел два месяца назад, и, по мнению Скрипача, лучше бы этого момента не было вовсе. Он осознал себя… нет. Неправильно. Всё не так, и всё неправильно. Потому что на самом деле было вот что.
Скрипач пришел в себя, именно пришел в себя, на берегу холодного неспокойного моря, и очнуться его заставила боль, дикая боль в левой руке, от ключицы до кисти. Когда удалось открыть глаза, он понял, что полусидит, прислоняясь спиной, к холодному мокрому камню, находившемуся у линии воды. Сознание мутилось, плыло, он попытался встать, но боль резанула с такой силой, что он тут же упал обратно, ударившись о камень. От боли темнело в глазах, и несколько минут он просидел в полузабытьи, но потом всё-таки сумел собраться, потому что осознал, что нужно хотя бы попробовать оглядеться.
Ита он нашел после третьей попытки отойти от камня на несколько шагов, за небольшой скальной грядой, у самой воды. В первые секунды он подумал, что Ит мёртв, но тут же понял, что ошибся. Ит был жив, но, судя по тому, что видел Скрипач — ненадолго. Потому что не получится прожить долго в мокрой одежде, на ледяном ветру, дующем с моря, с таким количеством переломов, ран, и с такой кровопотерей. Скрипач тогда просто молча сел рядом с Итом на мокрый камень, и замер. Сознание снова стало мутиться, плыть, ветер вытягивал из тела остатки тепла, и Скрипач в тот момент подумал, что они оба, видимо, совсем скоро умрут, и что, наверное, с этого берега у них есть шанс попасть на тот, эфемерный, запредельный, и это, кажется, будет хорошо и правильно, и поскорее бы.
Из полузабытья его вывел раздавшийся рядом звук шагов, а потом — шорох осыпающихся мелких камней под чьей-то ногой. Скрипач кое-как открыл глаза, и увидел, что рядом с ними стоит рауф, мужчина, точнее — глубокий старик, одетый в какую-то рванину; стоит молча, не произнося ни звука, и смотрит на них. Потом старик отвернулся, и медленно пошел между камней прочь. Скрипач глянул на Ита, потом встал, придерживая истерзанную левую руку правой, и пошел следом за стариком — в эту секунду он даже толком не осознавал, зачем он это делает, потому что никакой надежды у него не было, и бороться — понять бы ещё, с чем — у него не осталось ни сил, ни желания. Догнать старика он смог минут через десять, тот, разумеется, слышал, что Скрипач идёт за ним, но даже не обернулся.
— Помогите, — произнес Скрипач на всеобщем. — Пожалуйста, помогите нам…
Старик, наконец, остановился, повернулся — холодный, безразличный взгляд, абсолютное равнодушие.
— Иди вон, — сказал он тоже на всеобщем. — Прочь пошла. Иди прочь.
Он говорил с чудовищным акцентом, но понять сказанное можно было бы и без слов вовсе.
