Обращение к медальону вновь, помимо воли, вернуло путника к грустным воспоминаниям. До него амулет принадлежал отцу, да и сейчас оставался бы у старого кона — ведь тот был жив, а после непременно, перешел бы к Никласу — старшему сыну. Но судьба — странная штука! Видно, для чего-то старой шлюхе потребовалось, чтоб «Следящий» оказался именно у него, а может, просто она ещё не до конца в нем разуверилась. Ведь он выжил. Несмотря ни на что — он выжил. Пятнадцать лет бесконечного кошмара, десять положенных и ещё пять сверх, — такой срок он сам себе определил. Пятнадцать лет беспрерывных битв, кровавых, отчаянных битв, в которых выживание самая меньшая из целей. И он пережил их, не сломался, не сдался, не опустился до полуживотного состояния. Многие ли могли похвастаться этим? Один из ста в лучшем случае. В самом лучшем! Только вот почему никакой гордости, никакой радости от свершенного он не ощущал? Только усталость, точно такую же, как и в тот день когда «Следящий» перешел в его руки…
Дверь распахнулась от сильного удара и, беззвучно ударившись об стену, покрытую толстым Халемзским ковром с ромбовидным узором по периметру, замерла. Изрядно пригнувшись — хотя высота двери была отнюдь не мала — в комнату вошел огромного роста и атлетического сложения мужичина, с буйной, растрепанной шевелюрой и косым шрамом над левой бровью. Нахмурившись, он недовольно огляделся по сторонам, словно выискивая какой-нибудь непорядок, но, так ничего и не обнаружив, направился раскачивающейся походкой к столику, возле которого, ссутулившись и опустив голову, сидел высокий, но на редкость худой юноша, с угловатыми чертами лица и огромным кровоподтеком под левым глазом. Приблизившись, гигант небрежно ухватился за высокую, покрытую золоченой резьбой спинку ближайшего стула и, притянув его поближе к себе, грузно рухнул на хрупкое сиденье. От него сильно несло алкоголем, что, впрочем, было совсем не удивительно — учитывая все обстоятельства. Удивляло то, что он вообще сюда пришел. Удивляло, радовало и пугало одновременно.
— Ну? — пророкотал он, уставившись тяжелым, лишенным всякого сочувствия взглядом на сидевшего напротив него юношу. — Теперь ты доволен?
Он не ждал ответа, да и слова его были вопросом лишь отчасти он произнес их скорее по традиции, давным-давно укоренившейся в их семье, — традиции, которая обязывала его присматривать за непутевым, вечно вляпывающемся во всевозможные неприятности младшеньким, хотя он и старался по мере сил примером и мудрым словом указывать тому верный путь в жизни.
— Молчишь? Зря, теперь тебе это не поможет.
