После отъезда Эммы Литтон из Лондона Роберт Морроу решил, что сможет забыть ее, но, к своему изумлению, обнаружил, что его жизнь без встреч с этой непредсказуемой, как английская погода, девушкой, стала пустой и скучной. И только любовь Эммы может сделать его счастливым.
Стоял февраль, в Париже светило солнце. В аэропорту Ле-Бурже его холодные лучи, отражаясь от голубого, словно лед, неба, ослепительно блестели на взлетно-посадочных полосах, еще не просохших после ночного дождя. Двум пассажирам из здания аэровокзала день показался таким замечательным, что они соблазнились выйти на площадку крыши. Однако оказалось, что яркое солнце совсем не греет, а веселый ветерок резок и порывист. Смельчакам пришлось укрыться в ресторане и дожидаться объявления рейса. Парочка попивала кофе за столиком, покуривая сигареты «Голуаз», которые достал из кармана Кристофер.
Поглощенные собой, молодые люди не замечали, что привлекают внимание окружающих. И не удивительно, так как они представляли собой очень интересную пару. Эмма — высокая, с темными волосами, зачесанными назад и открывающими высокий лоб. Волосы ниспадали до середины спины. Лицо ее не было красивым — скулы слишком выступали, а прямой нос и решительный подбородок придавали чертам резкость. Но это с лихвой компенсировалось огромными и — неожиданно для брюнетки — серо-голубыми глазами, делавшими девушку очаровательной; ее большие губы недовольно сжимались, если девушке что-то не нравилось, а когда ей было хорошо — растягивались в широкой улыбке, прямо как у ребенка. Сейчас Эмма была счастлива. В этот холодный солнечный день на ней был ярко-зеленый брючный костюм и свитер, своей белизной оттенявший ее загар. Однако ее шикарный вид не вязался с огромным количеством багажа, громоздившегося вокруг девушки. Со стороны могло показаться, что она беженка из района стихийного бедствия.
На самом же деле все это накопилось за шесть лет жизни за границей. Три чемодана, за провоз которых пришлось заплатить солидную сумму, были уже сданы в багаж. Оставались еще холщовый саквояж, папка для бумаг, корзина, наполненная книгами и аудиозаписями, плащ, пара лыжных ботинок и огромная соломенная шляпа.
Кристофер смотрел на гору вещей, спокойно и сосредоточенно размышляя, как все это пронести на борт самолета.
— Ты можешь надеть шляпу, лыжные ботинки и плащ на себя — и не надо будет их нести.
— На мне уже надеты туфли, а шляпу сдует ветром. В плаще я ужасно выгляжу… И вообще зачем он мне нужен?
— Чтобы укрыться от дождя в Лондоне.
— Может быть, в Лондоне не будет дождя.
— Там всегда дождь. — Он прикурил новую сигарету. — Еще одна причина, чтобы ты осталась в Париже.
— Мы с тобой уже обсуждали этот вопрос сотню раз. Я возвращаюсь в Англию.
Кристофер добродушно усмехнулся. Он просто поддразнивал ее, улыбаясь. При этом внешние уголки его глаз, сверкающих золотистыми искорками, приподнимались вверх, и это, при его высоком росте и вальяжности, придавало ему странное сходство с сытым котом. Одетый ярко, но небрежно, слегка по-богемному: узкие плисовые брюки, поношенные ботинки, голубая хлопчатая рубашка поверх желтого свитера и замшевый пиджак, очень старый и потертый на локтях и у ворота, — он был похож на француза. Но на самом деле был англичанином и даже приходился Эмме дальним родственником: когда ей было шесть лет, а Кристоферу десять, ее отец, Бен Литтон, женился на Эстер Феррис, матери Кристофера. Этот брак оказался неудачным и продлился всего полтора года. Но теперь Эмма вспоминала то время как единственный период, который хоть отдаленно напоминал семейную жизнь.
По настоянию Эстер в Порт-Керрисе был куплен дом. Еще до войны Бен приобрел здесь мастерскую без удобств. Увидев помещение, в котором ей предстояло жить, Эстер сразу же приобрела рыбацкий дом, который принялась переустраивать с присущими ей вкусом и изяществом. Бен был совершенно безразличен к домашнему уюту, и вскоре этот дом стал домом Эстер. Именно она переоборудовала кухню: появилась горячая вода, ярко горели дрова в большом камине; Эстер считала, что камин должен стать сердцем дома, здесь могли бы собираться дети…
Ее намерения были великолепны, но методы их осуществления оказались не слишком подходящими. Она пыталась оправдать Бена: ведь ее муж — гений, ей это было хорошо известно. Она была готова смотреть сквозь пальцы на его связи с другими женщинами, терпеть его приятелей со странными привычками, прощать его расточительность. Но в конце концов, как это часто бывает в браке, ее доконали мелочи. Обеды, про которые он забывал, счета, не оплачиваемые месяцами. Привычка Бена проводить вечера в пивной, а не в кругу семьи, как подобает порядочному супругу. Ее доконал его отказ установить телефон, завести машину, бесконечный поток явных отщепенцев, которых он приглашал ночевать на ее диване. Наконец, его полная неспособность хоть иногда проявлять к ней чуточку внимания и любви.