Как ни странно, почти все коллеги встретили ее с энтузиазмом. Особенно обрадовался Пичеррили – энтузиаст идеи пересчета траектории ради победы над тайконавтами в марсианской гонке. И хотя от рискованной затеи пока отказались, чувствовалось, что проблемы пролета мимо звезды по имени Солнце все еще будоражат его ум.
– Вспышка? Отлично! – воскликнул итальянец. – Мы загодя получим модель облучения в точке нашего максимального приближения к светилу!
– Вряд ли модель будет точной… – Аникеев был настроен скептически. – По тепловому излучению совсем не та картина получится.
– А знаешь, командир, – вступился Карташов, – Пичеррили прав. Это отличный повод провести полноценные учения по радиационной тревоге. А заодно – и по тепловой!
– По тепловой? – переспросил Гивенс.
– Да, – подтвердил Аникеев. – Все знают, что система охлаждения корабля основана на конструкции «разбрызгиватель-улавливатель», то есть капли хладагента летят непосредственно через космическую среду. Но не все помнят, что при усилении корпускулярной бомбардировки мы начнем терять рабочее тело системы охлаждения.
– Это неочевидно, – вставил Гивенс.
– Очевидно или нет, мы должны принять эту гипотезу за факт, – отрезал Аникеев. – А потому приказываю: реактор заглушить, оборудование списка «Б» отключить. Переходим в режим минимального энергопотребления. Также – раскрываем аварийные солнечные батареи. Они дадут нам минимально необходимое энергообеспечение и обеспечат дополнительную экранировку от Солнца.
– Про режим радиационной тревоги еще напомни, – подсказал Карташов.
– Напоминаю. Солнечную вспышку будем пересиживать в жилом блоке, который защищен баками с аргоном и водой. Покидать жилблок – запрещаю категорически.
В отсеке было темно. Лишь один переносной фонарь освещал лица собравшихся. Как определил Жобан, именно здесь, в районе обеденного стола, ожидалась наименьшая плотность протонного потока. Ближайшие часы все члены экипажа были обречены провести вместе – локоть к локтю, душа к душе.
– Ну и какой досуг запланирован у нас для подобных случаев? – поинтересовался Джон Булл.
– Преферанс?
– Покер?
– Медитация на космическую пустоту?
Карташов щелкнул пальцами.
– У меня идея получше. Давайте устроим «Тысячу и одну ночь».
– Я не против, – Аникеев лукаво усмехнулся, – если ты имеешь в виду одноименный балет, конечно… Только вот женщины на борту отсутствуют!
– Я имею в виду истории, – уточнил Карташов.
– Историю? Античную историю? – оживился Пичеррили. Древний Рим был его тайной слабостью.
– История – это кошмар, от которого я проснулся еще в школе. – Карташов сиял, ему неподдельно нравилась его придумка. – Я же говорю не про кошмар, а про веселье! Давайте рассказывать истории. Из жизни.
– Как в Обществе анонимных алкоголиков? – поморщился Гивенс. – Дескать, я, Джо Шмо, ветеран войны в Ираке, всегда прятал бутылку виски в бачке унитаза. Но моя жена Эндж пронюхала об этом! Она страшно разозлилась и налила в бутылку воды из унитаза вместо виски… А я не разобрался и выпил, поскольку по цвету они почти не отличались!
– Прекрасно, Эд. Твоя история засчитана, – с серьезнейшим видом поощрил Гивенса Карташов.
Тот иронии не оценил.
– К дьяволу «засчитана»! Мой отец был алкоголиком! Я водил его на собрания Общества! С тех пор ненавижу истории, в которых люди выглядят дегенератами!
– Решено: таких не будет, – сдался Карташов. – Предлагаются… эротические приключения! Пусть каждый расскажет самую волнующую историю из жизни своей плоти!
– Не кажется ли тебе, Андрей, что в этом есть нечто… излишне подростковое? – холодно осведомился Булл.
– Тогда – о первом полете. Мы же все летали! – Карташов не сдавался.
Лица собравшихся за столом помолодели. Как видно, каждому вспомнился его первый полет.
– А по-моему, надо вот как, – предложил Пичеррили. – Один – про полет, другой – самую смешную историю, третий – самую загадочную… Четвертый – самую печальную. Пятый – историю своего большого торжества, триумфа. А шестой…
– А шестой – про любовь! – Глаза француза горели. Видно было, что, в отличие от выросшего в семье сельского пастора Джона Булла, сыну амстердамской скульпторши и парижского джазмена Жан-Пьеру идея понравилась.
– Я беру про любовь, – поднял руку Пичеррили.
Француз нахмурился.
– Excusez-moi, но любовь уже застолбил я.
– Не ссорьтесь, горячие космические парни, – примиряюще выставил ладонь Аникеев. – Мы сделаем шесть записок. На первой напишем «любовь», на второй – «полет», на третьей – «загадка» и так далее. И будем тянуть жребий.
– Ну вот… Как всегда, мне самое сложное, – вздохнул Карташов, развернув записку. – Смешная история.
– А что тут сложного? – удивился Пичеррили. – Неужели в твоей жизни не было забавных случаев? Скажем, ты на выпускной бал от волнения надел два галстука вместо одного. У меня так и было, кстати.
– Проблема в другом. Со мной в жизни случилось слишком много дурацких историй. Мои студенческие годы только из них и состояли. Не знаю даже, как я со своей образцовой биографией клоуна пробрался в отряд космонавтов…
