Стояли первые заморозки. Небо и улицы, дома и деревья были окутаны в серый цвет пасмурного дня. Просеивалась, как сквозь сито, тонкая пороша снега.
По тротуарам холодный ветер взвихривал снежную пыль.
Миновав Лубянскую площадь, Биболэт вышел к памятнику Первопечатника. Перед ним открылась площадь Свердлова с переплетающимися линиями трамвайных рельсов. Из множества снующих по площади людей Биболэт вдруг выделил фигурку человека в желто-серой шубенке, который шустрой, торопливой походкой пересекал проезд. Растерявшийся среди непривычного шума и движения, человек шел так, словно переходил реку по льдинам. Испуганно шарахался от автомобилей, пересекавших его путь, тут же застывал на месте, как обреченный, а потом начинал пробиваться дальше.
«Халяхо! — блеснуло у Биболэта. — Но нет, откуда же… А все-таки это Халяхо!» Он бросился вдогонку и, повернув за угол к Мосторгу, снова увидел человека в шубенке. Человек этот стоял и рассматривал гигантский самовар, сверкавший в витрине магазина. Биболэт подошел и осторожно оглядел старика.
Да, это был Халяхо.
Срывающимся от радости голосом Биболэт воскликнул:
— Фасапши, Халяхо! Каким это ветром занесло тебя сюда?
Старик испуганно и быстро повернулся, недоверчиво посмотрел на Биболэта и вдруг, раскрыв объятия, воскликнул:
— О-уй-уй! Живой адыге! — Обрадованный старик бросился к Биболэту, схватил его руку в свои шершавые ладони и долго тряс, приговаривая:
— Как хорошо, что ты здесь! Что тут делается! Аллах, аллах! Какая кругом суматоха! А ты как сюда попал, Биболэт?
— Да я здесь учусь!
— Как хорошо, как хорошо! За три дня, как здесь нахожусь, я, старик, и то многому научился, а пожить здесь год — это большое ученье. Как хорошо, что хоть один адыге учится здесь!
— Здесь не один адыге, здесь много нас учится. Мы очень часто встречаемся.
— Валлахи, хорошо! Нужно бы мне их повидать. Я рассказал бы о вас дома.
— Я могу тебя свести к нашим.
— Вот хорошо будет, сынок! А то, как попал сюда, так и до сих пор не могу опомниться. Словно щепка в водовороте!.. О-уй-уй, и во сне не снилось мне, что есть на свете такое место, где столько людей, столько всего…
— Неудивительно, Халяхо, что мы здесь живем и учимся, но как вот ты попал сюда? Ведь наши старики неохотно бросают насиженные гнезда…
— И не говори, сын мой! Не узнаешь, что человека ожидает на этом свете! Я словно тот герой из наших черкесских сказок, который на ковре-самолете полетел в неведомый, чудесный иной мир…
Халяхо помолчал минутку. Глянув в сторону Большого театра и как бы вспомнив самое главное, он вдруг приосанился в своей шубенке и с достоинством возвестил:
— Мы на съезд Советов приехали. Я не один, со мной еще несколько наших… — По адыгейской манере Халяхо говорил о себе во множественном числе.
…На следующий день, рано утром, Биболэт — как было условлено с Халяхо — явился к столовой, под вторым Домом Советов. Халяхо уже ждал его у подъезда.
Щуплый, морщинистый старичок, с аккуратно остриженной бородкой, он стоял, хмуря мохнатые брови. Глаза его слезились от холода, и мутные слезинки медленно стекали по желобкам морщин. Он зябко поджимал под себя то одну, то другую ногу в сафьяновых ноговицах и юфтовых башмаках, удобных для намаза[28]. Подол латаной нагольной шубенки, перетянутой поясом, торчал растопыренным кринолином. Весь он являлся как бы олицетворением былой задавленности и нищеты адыгейских тружеников, одной из основ жизни которых была выносливость.
Когда Биболэт подошел, Халяхо не показал виду, что он долго ждал его и продрог, а сказал покровительственно, соблюдая стариковскую солидность:
— Хорошо, что пришел так раненько и выполнил свое слово, как подобает мужчине. Должно быть, ты здесь уже привык жить по часам. А мы, старики, привыкли все глядеть на солнце да на звезды. Но тут не разберешь: кругом светло, а небо серое, поди узнай, что когда! — Он вытер ладонью слезы и прибавил: — Пойдем, немного покушаем.
— Я уже кушал у себя, Халяхо. Пойди ты поешь, а я подожду, — сказал Биболэт.
— Нет, такого кушанья, каким угощают нас здесь, ты, наверное, никогда не ел. Идем! — настаивал Халяхо. — Мы, адыге, непривычны к таким отборным кушаньям. Нам бы — нашу мамалыгу да шашлыка из копченого мяса. А тут такие кушанья, что просто не знаешь, как их и есть. Идем, ты лучше нас, стариков, одолеешь все это.
Биболэт заметил перемену, происшедшую в Халяхо с того времени, как он видел его два года назад в ауле. Во всей осанке приниженного горькой жизнью старика появилось чувство собственного достоинства, не было уже в нем прежней заискивающей перед немилостивой судьбой робости и неспокойной суетливости. В поступках, движениях и словах видна была независимая солидность. Это сказывалось даже в том, как Халяхо уверенно и спокойно держал свои вечно неспокойные руки.
Биболэт удивлялся и радовался тому, с какой хозяйской уверенностью старик-адыге осуществлял свои права — права труженика советской страны.
Силу этих прав, обретенных Халяхо, Биболэт ощутил и на себе. Когда они вышли из столовой, Халяхо заявил:
