"Ну и деятель!" — подумал я, глядя на бесстрастное, как у Будды, лицо Ясухара.
— А в С. ты больше не ездил?
— Нет. Хотя с хирургом Одзава изредка встречаюсь.
— Не припоминает он тебе эту историю?
— Да нет. Уже, поди, лет восемнадцать прошло. Но своим молодым врачам её рассказывает.
— Что, и твоё имя называет?
— Нет, конечно. Просто говорит: "Одно нынешнее светило".
Ясухара опять подёргал себя за редкий ус.
— Теперь ты понимаешь, что у меня с фонендоскопом свои счёты.
— Ещё бы, натерпелся ты от него немало.
Ясухара кивнул, а потом сказал:
— Хотя, знаешь, в последнее время я вот о чем подумываю…
— О чем?
— Конечно, здорово я тогда влип с этим умирающим, что и говорить… Но все-таки, когда "выносишь", испытываешь какое-то особое волнение, какое-то напряжение, что ли…
— А как же без этого — ведь человек умирает.
— Я не о том. Понимаешь, чем больше рядом родных и близких умирающего, тем больше ощущаешь это напряжение. Торжественно ты скажешь "Больной скончался" или протараторишь скороговоркой — не так в конце концов важно. Хуже, когда и говорить ничего не приходится.
— И такое бывает?
— Если твой пациент умирает в одиночестве.
— А–а…
— Тут что ни ляпни, никто не рассердится и никто не обидится.
— Это когда умирающий одинок или его семья где-нибудь далеко, да?
— Пусть сердятся, пусть даже над тобой потом смеются, но только бы, когда "выносишь", кто-нибудь из близких умирающего был рядом, чтобы чувствовать это волнение, это напряжение…
Ясухара, похоже, вспомнил один из множества смертельных исходов, с которыми ему довелось сталкиваться, и, замолчав, стал смотреть в стену.
Я ждала Тамао. Тамао восемнадцать лет.
В город Т., где я поселилась некоторое время назад, меня привело очень странное чувство. В годы девичества мне случалось несколько раз бывать в этих местах, однако в Т. я впервые попала только теперь.
Когда подъезжаешь на поезде к городу N., за окном вдруг возникает необычайно яркое свечение, которое струится подобно мареву. Нет, пожалуй, вернее было бы сравнить это сияние не с маревом, а с холодным блеском металла. Ослепительно белый свет не падает сверху, а неуловимо и обильно сочится из самой земли.
В прошлом месяце, то есть в январе, я случайно оказалась в электричке, идущей по линии Н. Садиться безо всякой цели в первый попавшийся поезд и ехать куда глаза глядят — моё давнее пристрастие. Когда у движения есть конкретная цель, оно становится ограниченным, если же цели нет, то места, по которым несётся поезд, принимают облик туманный и расплывчатый. Мне приятно это ощущение скольжения по течению, когда бездумно смотришь на окутанные дымкой картины, сменяющие друг друга за окном. Но моя бесцельная поездка по линии Н. в прошлом месяце имела особую причину — покончил с собой мой муж. Хотя со дня его гибели миновало уже несколько месяцев, я никак не могла прийти в себя, не понимала, как теперь жить. И вот однажды мне вдруг захотелось сесть в первый попавшийся поезд. То, куда шла эта электричка, я поняла, только подъезжая к городу N., когда за окном начало Разливаться белое сияние.
После самоубийства мужа в моей голове, ставшей пустой и прозрачной, все перемешалось. В подобных случаях люди, чтобы спасти рассудок, предаются безумию рыданий и стенающей скорби. Но у меня так не получается. Смятение разума и чувств ледяными иглами проникает в меня все глубже и глубже, замораживая мою душу. И тогда материя, составляющая окружающий меня вещественный мир, начинает расползаться подобно облаку пара. И никакая встряска, ничьи усилия не в состоянии пробудить мой разум.
Ощутив странное белое сияние, льющееся в окно вагона, я подняла опущенные глаза. Свет не просто проникал в окно, по мере движения поезда он разливался все шире. И тут мне вспомнилось, что много лет назад, ещё до замужества, проезжая здесь на электричке, я уже испытала необычайное воздействие этого залитого мерцающим светом пейзажа. Я не помнила, что было потом, но одно ощущалось с уверенностью: когда-то, глядя на эти места, я испытывала точно такое же чувство.
Я даже вспомнила, как объясняла себе тогда странное свойство окрестностей города N. Здесь начинаются отроги горного хребта R., и узкая полоска равнины, зажатой между морским побережьем и горами, тянется до порта К. Белый ореол возникает где-то возле города N. и не исчезает до самого К., но глаза постепенно привыкают к нему и на подъезде к порту почти перестают его различать, во всяком случае, там свечение уже не производит того магического впечатления, как возле N. Я полагала, что своим происхождением сияние обязано граниту, который в большом количестве добывают в горах R. Наверное, думала я, за долгие века и тысячелетия мельчайшие частички гранита осели на равнине. А может быть, вкрапления гранита входят в состав самой почвы.
