- Ворон. На отмели, на камне с тушкой зайца, принесенного ему в жертву.
Я услышал, как Иллуги быстро втянул в себя воздух - и то же сделал Эйвинд. Глаза у него от страха были безумные.
- Что было у тебя в голове? - осведомился Иллуги Годи.
Эйвинд, бормоча что-то, покачал головой. Слова унес порыв ветра, и я уловил только «ворон» и «судьба». Я задрожал, потому как увидеть одну из птиц Всеотца на жертвенном приношении - это знак близкой смерти.
Иллуги схватил его за руки и встряхнул.
- Что было у тебя в голове? - свирепо прошипел он.
Эйвинд посмотрел на него, сведя брови, и снова покачал головой, сбитый с толку.
- В голове? Что ты имеешь в виду?..
- Ты вспоминал или просто думал?
- Думал, - ответил он.
Иллуги проворчал:
- О чем?
Эйвинд поморщился, потом лицо его разгладилось, и он посмотрел на Иллуги.
- Я смотрел на город и думал, как легко его сжечь.
Иллуги похлопал его по плечу, потом указал на кучу брошенного добра.
- Иди в гостевой дом и не тревожься. Ворон, конечно, любимец Одина - но весть эта не тебе. Она мне, Эйвинд. Мне.
Как он обрадовался - смотреть противно.
- Правда? Ты говоришь правду?
Иллуги Годи кивнул, и Эйвинд, помешкав, взял свои пожитки и побрел навстречу маслянистому свету гостевого дома.
Иллуги, опираясь на свой посох, озирался. А я злился: сначала Эйвинд перепугался, увидев одного из воронов Одина, вестника смерти, а потом ушел, нимало не беспокоясь о том, что предсказанную судьбу взял на себя другой. Я сказал об этом. Иллуги пожал плечами.
- Кто знает? Это может быть Хугин-Мысль... ворон мудрый и хитрый, как Локи, - отозвался он. Потом посмотрел на меня - на бахроме седеющей рыже-золотой бороды отблеск света. - С другой стороны, это мог быть и Мунин-Память - Бирка ведь уже горела.
- Значит, ты думаешь, что это предупреждение? Потому что оно пришло к твоему жертвоприношению за погибших? - спросил я, поежившись.
- С третьей стороны, - насмешливо продолжил Иллуги, - этого Эйвинда коснулся Локи. Он любит огонь, помешан на огне. Ему уже дважды не давали развести огонь на «Сохатом». Разумеется, он имел оправдание, мол, горячая еда для всех, сухие сапоги; однако именно он хотел поджечь постройки у часовни святого Отмунда уже после того, как там забили тревогу.
Я вспомнил: да, именно он призывал сжечь все.
- Значит, он ошибся? - спросил я, но Иллуги поднял свои пожитки и, больше не сказав ни слова, повел меня к гостевому дому.
Мне хотелось спросить у него, что будет, когда Эйвинд расскажет остальным, но я вовремя сообразил: Иллуги уже знает, что Эйвинд ничего не расскажет. Теперь, когда страх и облегчение прошли, он поймет, каким же трусом показал себя в тот миг, и уж конечно, никому не станет рассказывать, как он обдристался.
Гостевой дом был просторен, чист и хорошо обставлен, с ямой для очага и множеством спальных клетей - на всех все равно не хватило, зато появилась возможность убедиться, кто есть кто в Обетном Братстве.
Я, само собой, оказался в конце концов на полу у двери, на самом сквозняке, но это и не удивительно. Мой отец получил хорошую клеть, как и Эйнар, и Скапти, и другие - это тоже понятно. К моему удивлению, Колченог тоже получил место, а Гуннар Рыжий после короткой стычки - пощерились и порычали - выставил Стейнтора из своей. Ульф-Агар с усмешкой смотрел, как обозленный лучник, ссутулившись, уходит прочь.
- Береги свою спину, горячая голова, - посоветовал он. - Как бы тебе не пришлось вытаскивать из нее наконечники стрел.
- Побереги свою задницу, пустобрех! - рявкнул в ответ Гуннар. - Иначе тебе придется вытаскивать из нее мой сапог.
Тут все, кто слышал это, рассмеялись, в том числе и Стейнтор. Ульф-Агар ощетинился было, но подумал и притих - он тоже кое-что слышал о Гуннаре Рыжем.
Прежде меня удивляло, сколь многие из этих грозных людей наслышаны о Гуннаре и какое уважение к нему питают. Я привык думать о Гуннаре как о человеке, живущем в Бьорнсхавене просто так, задарма, и никогда не спрашивал отчего.
Потом до меня дошло, что Гуннар слывет грозным, но от этого ему явно не по себе. И тогда я удивился, отчего он просто не ушел? Ведь ясно же было, что они с Эйнаром как ощетинившиеся волки, кружащие друг вокруг друга.
Я думал, что Бирка должна быть похожа на Скирингасаль, но она оказалась совсем другой. У нас в гостевом доме появились женщины, присланные купцами, хозяевами города, но то были вовсе не рабыни, коих можно уложить и поиметь, не думая. Это были уважаемые жены и матери, в вышитых передниках, в приличных головных платках, а на поясе у каждой - ключи, ножницы и ухочистки. При них были рабыни - некоторые довольно хорошенькие, - только и они были не про нас.
Они не ведали страха и были остры на язык, и члены Обетного Братства кротко покорялись им, позволяя подстригать бороды и волосы и подрезать ногти - прямо как дети.
Так что, сидя за столами, мы следили за своими словами, манерами и одеждой, а Иллуги Годи время от времени награждал кого-нибудь подзатыльником, вынуждая к вящему позору извиняться - его так уважали, что он мог это делать.
