— Слышь, человек, а как там у вас насчет свободы вероисповедования?
Парень, завербовавший их для работ и дремавший теперь на переднем — рядом с водителем — сидении, недовольно зашевелился.
— Ты, мужик, меня уже притомил.
— Прости, если разбудил,— посочувствовал Никита. — Но я о Боге спросить хотел.
— А что тебе Бог? У нас там свой Бoг есть.
— И что же, он тоже работает?
— Да, работает, Богом. — Парень переглянулся с водителем и засмеялся. — Он тебе понравится,— сказал, полуобернувшись к Никите.
— А если я свою веру проповедовать хочу?
Парень согласился.
— Проповедуй. Там послушать есть кому. Только в свободное от работы время. — И, повеселев, потрепал Никиту за колено. — Не унывай, отец, у нас тебе понравится. У нас там такие мужики! Все Иисусы Христы. Хоть сейчас на крест распяливай. А теперь помолчи,— велел, устраивая свое тело в удобном для сна положении,— я две иочи урывками спал, глаза слипаются.
Весь день машина, надсаживая двигатель, забиралась в гору. К вечеру в небольшой долинке обозначились громоздкие силуэты каких-то строений. Сопровождающий очнулся от сладкого сна и сказал, лениво потягиваясь:
— Кызыл-Су. Тут и жить будете. Нравится?
— А где же лес? — спросил Никита, вспомнив, что парень обещал близость-Леса.
— Лес за этими горами. Неделя ходу, и ты в лесу. — Парень засмеялся и поглядел на Никиту в зеркало. — Зачем тебе лес, пахан? Грибы собирать? Так тебе тут не до них будет.
— Тогда поворачивай назад,— заупрямился Никита. — Договор надо выполнять. Нету леса, так и говорить не о чем. Я, может, в другом месте больше заработаю.
Парень снова переглянулся с водителем и усмехнулся тайным своим мыслям.
— Отсюда обратной дороги нет,— сказал он, закуривая. — Зато до Бога докричаться пара пустяков. Высота.
Никита понял, что назад их не отпустят и затосковал предчувствием плохой жизни.
— Проснись, Павел! — Растолкал он Палю. — Посмотри, как эти люди нас обманули. Бог простит, да нам-то не легче.
У ворот лагеря дорогу перегородил патлатый парень с автоматом за спиной.
— Чего нового привез? — спросил, поздоровавшись с сопровождающим.
— Двух бичей, да кое-что от Тимура.
Патлатый оглядел Никиту и Палю, оскалился золотозубым ртом, и взмахом руки велел напарнику отворить ворота.
— Жопа-в-шрамах вешаться хотел,— сказал, идя некоторое время рядом с машиной. — Свои же вытащили.
— А Рома где? — спросил сопровождающий.
Рома в кишлаке. У него пахан кончается. Вместо него Скользкий баранов пасет.
— Забери от меня этих,— парень, не оборачиваясь, кивнул назад. — Старый веру свою проповедовать хочет. Покажи ему церковь.
В бараке, куда их завели для ознакомления с будущим местом жительства, было пусто по случаю рабочего дня. Вдоль серых-каменных стен тянулись грубосколоченные дощатые нары. Поверх досок лежало примятое сено, всюду были разбросаны засаленные тряпки.
Помещение сроду не проветривалось. В воздухе стоял спертый запах потных тел и скотского навоза.
— Что тут раньше было? — спросил Никита. — Скотник, что ли?
— Скотник,— подтвердил патлатый. — Овцы раньше тут жили, а сейчас бараны живут. — Он весело оскалился, блистая золотом зубов, и кивнул в угол. — Там параша, там рядом и падайте. Здесь у них все с параши начинают. Ты ие сексот? — Спросил патлатый. — А то, если сексот — сразу говори. У нас сексотам добавочный паек.
— Я сроду никого не продавал!— обиделся Никита и замаялся. — Тут и за две тысячи жить не захочешь... А где же церковь?
— Да вот она,— патлатый указал внутрь барака. — Тут тебе все: и гостиница, и ресторан, и церковь. Все удобства.
Кто-то окликнул патлатого снаружи, и он оставил Никиту обустраиваться самостоятельно.
— Располагайся, пахан,— сказал, уходя. — И не вздумай мудрить. У нас с этим строго.
Кызыл-Су,— так Никита мысленно стал называть лагерь,— удивил его своей необустроенностью. Два ряда колючей проволоки вокруг нескольких ветхих строений говорили о том, что с волей здесь не в ладах. Вся обслуга лагеря была при оружии. Никита никак не мог взять в толк: к чему такие предосторожности, и, решив выяснить это дело вечером, по возвращении с поля рабочих, стал обследовать лагерь изнутри. Помимо жилого барака на территории лагеря было еще два строения. Первое — кухня, о трех стенах и с драной крышей, второе — нужник. В кухне, кроме вмурованного в печку казана и горы грязных мисок, ничего больше не было. А нужник до того был переполнен испражнениями, что трудно было найти место, куда можно протиснуть ногу, и лагерники оправлялись снаружи, все дальше удаляясь от уборной.
За территорией лагеря, по ту сторону колючей проволоки, стояло еще одно строение. В отличие от внутрилагерного оно имело застекленные окна, занавешенные цветастыми тряпками, и крепкую дверь. Оттуда беспрерывно доносилась музыка, из трубы над крышей валил дым,— там жила обслуга.
— Попали, как хрен в рукомойник! — сказал Никита горько, осмотрев лагерь изнутри. — Начальник! — позвал он патлатого. — Дозволь за проволоку выйти.
Патлатый пригрозил ему автоматом и сказал.
— Только высунься. Измохратю.