В распахнутое окно ворвался свежий воздух. Саша отвернулся. Ему хотелось выпить чистой прохладной воды, а ещё умыть ею лицо и руки. Ещё хотелось поесть, а потом поспать хотя бы часок. И ничего больше. Никаких других желаний.
Хотя… Зачем врать самому себе? Где-то в глубине был ещё один позыв, от которого становилось жутко. Как оборотню, которому хочется забыть о своей второй, звериной ипостаси.
– Скучно, – сказал Богодул и зевнул. – Вешать баб веселее. Прикольнее дрыгаются. Когда закончим с ней, тоже вздёрнем.
– Жалко, что одну только поймали, – поддержал старшего товарища Пузырь, – Разбежались остальные… Прикольно, когда вешаешь трёх-четырёх разом. Но женщин вот ещё не доводилось.
– Обожди, Дядька, – в комнату зашёл вернувшийся командир. – Пусть Саня с ней поговорит.
– Зачем это? – удивился Дядька, недовольно взглянув на Режиссёра. – Саня, выйди.
Саша вышел за Режиссёром в коридор, и тот объяснил свою задумку:
– Вдруг ты из неё добрым словом вытянешь больше, чем Дядька пытками? Эта зассыха наврёт с два прицепа, понавыдумывает, если переборщить. Успокой её и развяжи ей язычок. Скажи, что пощадим. Пусть расскажет всё. Силы, средства их, планы, главаря… Девка не дура, по глазам вижу. Она готовила им пищу, поставляла сведения, может, в их штабе была, хотя бы «подай-принеси». Значит, соучастница. По-любому и койку делила. Разговоришь – она твой трофей. Делай с ней что хочешь. Остальные пока подождут.
– Почему я?
– Ты – не то, что эти оглоеды озабоченные. Ты добрый, интеллигентный.
В его устах это звучало как оскорбление.
– Короче, Склифосовский! Приказы не обсуждаются. Считай это не наградой, а боевым заданием.
И подмигнул.
Саша оторопело молчал. Ему совсем не хотелось играть роль «доброго полицейского», и трофея такого ему не надо… Но приказы не обсуждаются. Как быть?
Неожиданно его выручил, сам того не осознавая, Богодул. Он прислушивался к словам лейтенанта и понял, что сейчас может лишиться развлечения.
– Отвали от него, шеф, – внезапно вступился старшина, хлопнув Сашу по плечу, – Я тёлочку разговорю по-своему. Заодно научу… плотским утехам. Надо кому-то выполнять эту работу тяжёлую, неблагодарную, хе-хе. Выручу мальца. У него, наверное, проблемы с готовностью, ха-ха-ха.
Наёмники засмеялись. Саша пропустил подколку мимо ушей, как укол хвойной иголкой.
– Этот мир не заслужил такой милоты, как наш Дядька. Ладно, у тебя двадцать минут, старшина. Точнее, у всех вас, включая помощников. А ты, Молчун… – лейтенант повернулся к Сашке, видно было, что он им недоволен. – Не захотел по-хорошему… будет как всегда. Дядька! Этому чистоплюю в последнюю очередь её отдать. Но в обязательном порядке. Не отвертится. А сначала пусть смотрит, учится.
– Тридцать, – потребовал старшина. – Полчаса.
– Хрен с тобой. Ладно. Вроде стихло всё внизу. Время пошло.
Режиссер ушёл. Саша не удивился бы, если бы он в соответствии со своим позывным оставил где-нибудь записывающую камеру. Но нет. Был у лейтенанта раньше телефон, но умер от старости. Да и не извращенец он. Просто эстет.
– Смотри, Санёк, – заржал Богодул, тыча пальцем девчушке в зубы. – Смотри, какая злющая! Афаф! Откусит! Говорить будем, когда сделаем её помягче. Признание – царица доказательств-фуятельств.
– Пыточная камера, камера-фуямера, – напевал Дядюшка. – Будем кушать сникерсы, сникерсы-фуикерсы.
Несмотря на проветривание, в комнате ещё пахло горелым, а также кровью и мочой. Похоже, предыдущий пленный всё-таки в какой-то момент сломался. И ещё воняло кислым потом. Страхом смердело.
Когда девушку затащили в комнату, она напряглась ещё сильнее, но не закричала, взгляд сделался безумным. Похоже, воля была парализована.
Пленную посадили на кресло, но пока не привязывали. Она выглядела так, будто вот-вот потеряет сознание. Как зомби.
Старшина подошел к девушке, пощупал тут и там.
– Иди сюды, деточка-конфеточка, сейчас дядька Богодул будет тебя жизни учить… Жизнь, она знаешь какая? Жёсткая.
– Пожалуйся в Ми-Ту. Напиши в Ин-сто-грамм и ПейсБук, ха-ха. А мы позабавимся. Будем кушать баунти, баунти-фуяунти.
Звук расстегиваемой молнии.
– Пацаны… я тоже не ангел, – вдруг заговорил долго молчавший Чёрный. – Но это не по-людски.
– Чего?! – пробасил Пузырь. – Ты с пальмы упал и хвост сломал?
Он такое говорил людям любого цвета кожи, и никто не обижался.
– Серьёзно, чуваки, – Чёрный не обратил внимания на подначку, – Пытать… ещё куда ни шло. Но драть её… Это дно. Вы, блин, кресты носите. Вас батюшка благословил на воинский труд.
– Ему за это платят, чего не благословить-то?
– Да что на тебя нашло, дружбан? – удивился Пистон.
– Мелкая она совсем, – объяснил потомок венесуэльцев. – И пленница.
Общий смех. Не смеялся только Саша.
– Не мелкая, а тощая. И тем лучше для неё. Опыт приобретёт.
– Только он ей не понадобится, – произнёс фельдшер.
– Да они у себя в болотах в эти годы уже рожают, – вставил своё слово Пузырь.
– Где она в болоте таких мужиков найдёт? – поддакнул Пистон. – Кавалеров, мля.
