– Тех людей, которые тебя обидели… скорей всего, ты не найдёшь. Россия-матушка – большая. Ты даже не воображаешь, насколько. Орда тоже большая. Там десятки тыщ живут. А если найдёшь… извини, они тебя пальцем прихлопнут.
– Откуда вы знаете про мою обиду? – у Саши чуть челюсть не отвисла от такой проницательности сельского торговца мылом.
– Эх, ты. Я не первый день живу. У тебя на рожице всё написано. Таких, как ты – вагон. Все на ордынцев обижаются… и идут в Орду с жалобами. Но вместо компенсации садятся жопой на кол. У них это называется «кол-центр».
У Саши аж от сердца отлегло. Нет, не до конца понимал его купец! Не про месть подумал, а про кляузничество.
– Короче, бумажку свою жалостную выбрось. А лучше сожги. Не отвлекай серьёзных людей. А то обратят на тебя внимание, не обрадуешься.
– Да нету никаких жалоб. Просто шёл, искал, где лучше… СЧП не люблю, но жить как-то надо.
– Ну, тогда на хрена тебе дальше? Тут оставайся, – сказал Ермолаев. – Хватит бродяжничать.
Глядя в Сашкины удивлённые глаза, он выложил главный козырь.
– Ленке ты понравился. – И, не дожидаясь вопроса, пояснил: – Дочурке моей. Вдовая она, а деток трое, к нам вернулась жить. Одной с тремя малыми и с хозяйством разве можно управиться?
Сашка не мог вымолвить ни слова. От удивления.
– Ты не думай – она хорошая. Работящая, и из себя справная. И ненамного тебя старше. Тебе сколько?
– Ше… семнадцать… будет – выдавил Сашка.
– Семнадцать? – удивился Ермолаев – О как! Видно, жизнь тебя сильно била… Ничего, за одного битого двух небитых дают… На ярмарке она тебя увидела, ко мне прибежала, да как начала упрашивать, чтобы привёл тебя. Я сначала не понял, что она в тебе нашла. А вот пообщались, и думаю – может, и сладится у вас. Тебя только подкормить, отмыть, да переодеть… Ну-ну, не обижайся, это я по-отечески тебе говорю, без издёвки… Заходи, Лен! – почти не повышая голоса, сказал Иван Иванович, и дверь скрипнула.
За дверью она была и всё слушала, понял Саша.
Конечно, девушки его интересовали. Давно, лет с двенадцати. Он не видел ни одной с самого Заринска. Да и тогда, после гибели Киры, после всего, что случилось, он думал, что эта сторона жизни для него закрыта. А гляди-ка – стоило только узнать, что он приглянулся какой-то неведомой Лене, и сердце застучало быстро-быстро, и день заиграл новыми красками. Жизнь продолжается? «Надеюсь, ей не сорок, и у неё нет лишней головы», – сам с собой шутя, подумал Сашка, пока дверь открывалась. Хотя и знал, что это не так. Впрочем, ему и тридцать, и двадцать пять представлялось «зрелым возрастом».
Он постарался, чтобы лицо не выглядело глупым. Но всё равно непроизвольно улыбнулся – в ответ на простую и открытую улыбку молодой женщины, которая смотрела на него так, будто знала давно. Не навязчиво, не пошло. А именно скромно и доброжелательно.
Иван Иванович не дал им долго играть в гляделки. Как и положено главе семейства, начал отдавать распоряжения:
– Вот, Лена, это Саня. Он издалека идёт. Поживёт пока у нас, поможет по хозяйству. Думаю, в дальней комнате его определить можно. Давайте пообедаем сейчас как следует, накрывай на стол. А потом покажешь Сане его комнату, сооруди ему там постель и выдай, чего требуется – бельё, одежду. И баню надо затопить. Хоть и день сегодня воскресный, вроде как не годится, но путникам и болящим даже в Великий пост послабления разрешаются. Думаю, Он поймёт и простит.
Вечером этого длинного дня Саша сидел на полке в жарко натопленной бане, не в силах даже шевельнуть рукой. Вошла Лена, принесла стопку чистой одежды. Саша попытался прикрыться веником. Лена засмеялась.
– Не бойся, малыш, помочь пришла.
Отобрала у него сухой веник и сунула в ведро с горячей водой.
– Я не малыш.
– Вижу, – она улыбнулась и зачерпнула деревянным ковшом кипятка из бака, налила в ковш чего-то из бутыли, стоявшей тут же, на подоконнике, плеснула на камни. Парилку заполнило жаркой волной, почему-то пахнущей горячим хлебом. Саша не мог вдохнуть раскалённый воздух.
– Ложись, – скомандовала Лена, через голову снимая намокшую длинную нижнюю рубаху, под которой больше ничего не было. Саша зажмурился и вытянулся на полке ничком. Дышать стало легче. Одуряющий хлебный дух постепенно слабел, и вот уже пахло просто чем-то горелым. Лена снова плеснула на камни, и снова парилку окутало вкусным паром.
– Что это?
– Квас, после вчерашней бани остался. Мы всегда квас в воду добавляем. А у вас разве так не делают?
Может, иногда и делали. Но еще в Прокопе, когда парились, добавляли в воду немного хвойного масла. Почему-то он вспомнил и тот запах. Но там было детство… а здесь что-то явно иное.
– Ну что, готов? – Лена достала из ведра распаренный веник, погладила им Сашу по спине, по ногам и рукам, и начала хлестать.
Прошла неделя.
Однажды ночью Лена не сразу ушла в свою комнату. Сашка лежал на мягкой перине под мягким пуховым одеялом, Лена прижималась к нему всем телом, тоже мягким и горячим. Саша чувствовал, как от этого жара плавится ледяная корка, покрывавшая его сердце, трескается, разваливается на куски…
