- Ложись! - кричит лейтенант Вася Селиванов неуклюжему человеку в солдатской шинели, пробирающемуся ходом сообщения.
Человек падает около Васи. Их обоих осыпает землею.
- Веселый будет бой? - усмехается человек в шинели, стряхнув с себя землю. Мы узнаем в нем Автономова, корреспондента.
- Вы?! - радостно восклицает Вася. - Ну, слава богу! Значит, сегодня будем форсировать Днепр!
- С чего вы взяли?
Селиванов хитро подмигивает ему:
- Ну, раз корреспондент приехал, значит!.. Вы ведь к нам даром не ездите...
- Что ж зря вас беспокоить? - говорит Автономов и вытаскивает из сумки толстый растрепанный блокнот.
- Еще одно последнее сказанье? - смеется Вася. - Много уже блокнотов исписали?
- Много! - смущается Автономов. - Полный вещевой мешок. А зачем, - сам не знаю. Газетка наша маленькая...
- Летопись войны напишете?
- Где уж мне! (Пауза.) Ну-с?
Свист снаряда. Оба пригнулись. Разрыв. Столб земли позади них.
- Пишите! - говорит Селиванов. - Артиллерийский дождь, как летний ливень, уже много суток...
- Нет, вы, пожалуйста, не для печати говорите. Вы, пожалуйста, говорите просто. Как есть.
- Тогда идите к комбату! - обижается Вася. - Он мужчина суровый.
- А где комбат?
- Вон лежит и в бинокль смотрит. Послушайте! А ведь это опять вам сюжет. Человек на переднем крае рассматривает в бинокль свой собственный дом.
- Да? Дошел-таки?
- Дошел. Теперь переплыть надо!..
- Идем к комбату! - взволнованно говорит Автономов.
Они, пригнувшись, идут по ходу сообщения.
...Капитан Дорошенко лежит в окопчике - у стереотрубы. Через трубу видно: за Днепром, на том берегу, небольшой украинский городок, в садах.
Жадно припал к трубе Дорошенко. Не обернулся, когда подползли Автономов и Вася. Они легли рядом с ним.
С Днепра потянуло ветерком...
Листва зашумела в садах...
- А дымка-то нету!.. - вдруг говорит Дорошенко.
- Что?
- Над моею хатою... дымка-то... нету! - глухо повторяет капитан и отодвигает стереотрубу.
...Снаряд падает в реку...
Столб воды...
Канонада.
Мелькнула лодка, на которой Дорошенко и Автономов.
Снаряд упал рядом...
Солдаты выпрыгнули из лодки на берег.
Песок...
Хриплое "ура"...
И - тишина.
Камыш.
...Горький дымок ползет над пепелищем...
Освобожденный город тих и пуст.
По улице медленно идет Дорошенко.
Он словно боится увидеть родной дом.
А в пяти шагах от него, как тень, неслышно идет Автономов, корреспондент.
Дорошенко подходит к дому.
Певуче простонала калитка...
В палисаднике, под окнами, - могилка.
Ни креста над ней, ни знака.
- Чья?
Задрожал Дорошенко, чуть не упал. Прислонился к изгороди.
- Чья? - прохрипел он.
Никто не ответил ему.
У калитки смущенно остановился Автономов.
Дорошенко рывком бросается в дом.
Упала висевшая на одном гвозде дверь.
Мусор и хаос в передней...
Битое стекло...
Холодный, нежилой дом...
Дорошенко вошел в большую комнату. Вероятно, здесь была столовая. Сейчас в ней - запустение, битая мебель, грязь.
Дорошенко прислонился к косяку двери. Закрыл глаза, и вспомнилось:
Большой стол - большая семья за ним. Много друзей. Во главе стола он сам, в пиджаке. Рядом с ним пышнотелая и красивая жена. Тут же дочка, Галя, пятнадцати лет. Шустрый, вихрастый Юрка. И гости... Все подпили, все веселы.
Наклоняется к Дорошенко агроном Шулейкин, говорит:
- Завидую я тебе, Игнат Андреич! И жена у тебя красивая, сдобная. И детей много, и дети хорошие, и сам ты, председатель, при полном здравье... До высокого места дойдешь! - И Шулейкин чокается с ним.
Разбивается бокал, осколки со звоном падают на пол... Стоит Дорошенко, прислонившись к косяку двери, - офицер в запыленной гимнастерке и буро-желтых от глины сапогах.
Наконец отрывается он от косяка и медленно идет по пустому дому. Сзади чуть слышно, как тень, идет Автономов... Дорошенко входит в спальню.
Знакомое старенькое платье жены валяется на полу. Дорошенко поднимает его... роняет...
Над туалетом, на одной кнопке, болтается фотография Гали, дочки...
В открытом ящике - маленькая стопочка писем. Дорошенко берет их. Читает.
"Мамочка, родненькая! Я пишу тебе из немецкого города Ландсберга, куда нас пригнали неделю назад. С Юриком нас разлучили еще в Польше, и где он не знаю. Ах, мамочка! Если б я могла написать все, что переживаю и чувствую, - но все писать нельзя, и слезы душат меня. Где мое детство? Где моя мамочка дорогая, где мой папа, где родина, где Юрик, где подруги?"
Зажав письмо в руке, идет Дорошенко.
Его лицо черно. В мрачных глазах застыла невыкатившаяся слеза.
Он входит в кабинет.
Здесь, видно, жил немец. Здесь еще пахнет жильем.
Чужой запах. Чужие вещи. На спинке кресла болтается немецкий мундир. На столе - рюмки, огрызки еды. Немцы бежали в панике.
На столе большой портрет немца-офицера. Он улыбается гордо и самодовольно. Дорошенко опускается в кресло у стола. Молча сидит он, словно окаменев.
А в раскрытое окно лезет, лезет ветка акации и - как три года назад сыплет лепестки на подоконник.
В дверях появляется Автономов...
Кашлянул...
Не обернулся Дорошенко.
Сидит молча.
Машинально трогает вещи на столе: свои вызывают воспоминания, чужие напоминают о том, что случилось.
Чужая трубка на столе. Чужой кисет. Своя пепельница.