Елена ловила себя на мысли, что старшую дочь она… Нет, нет! Испугалась своих мыслей – нет, разумеется, любит. Как может мать не любить родное дитя? Говорят, что неудачных любят сильнее. Нет. Не сильнее. Здесь все как-то непонятно, странно. Есть жалость, вина. Вечное, неусыпное беспокойство. Страх – за семью и за ее, дочкину, судьбу. Но… Есть и брезгливость, что ли. Пренебрежение, стыд.
Господи! Стыдиться собственного ребенка!
Или на всех не хватает ее любви? Слишком много отдает Никоше. Ольге. Борису.
А вот этой, получается, ничего не остается. Или – почти ничего, разница небольшая.
Мудрая татарка посоветовала:
– Люби ее, Лена, больше. Приласкай, пожалей, поговори. Она же не дура, все понимает. Да и ты не дура. Да и к тому же – мать.
А вот не получалось больше любить. И пожалеть не получалось, и поговорить. Отталкивала Ирка. Не желала ни близости, ни нежности, ни душевных разговоров.
Ничего не получалось. И было от этого так горько и так муторно, что хотелось завыть на луну – по-волчьи, в голос.
Не завоешь – дети спят. А у Никоши такой тревожный сон…
Не дай бог. И держи боль в себе. Никому не показывай – раз уж так вышло.
Нервы не выдержали. Елена вскочила с кровати – на часах пять утра – выбежала во двор. Ирка жадно пила воду из ковша.
Подлетела к ней и поморщилась – запах дешевого пойла крепко ударил в нос. Замахнулась.
Та отпрянула и усмехнулась:
– Бей! Ты только им задницы подтираешь! – И она кивнула на дом, где спали Ольга с Никошей.
Рука упала, и Елена опустилась на табуретку.
– Вот и поплачь, – кивнула дочь и, покачиваясь, пошла в дом.
Через пять минут она крепко спала. На безмятежном лице расцвела довольная и спокойная улыбка.
Перед отъездом – скорее домой, скорее покончить весь этот ад, – Раися ей шепнула:
– Следи за ее месячными! А то… Не ровен час!
Елена испуганно вздрогнула.
Машка появилась в их доме не сразу, через несколько лет. Пришла с бабушкой на день рождения Лели.
Елизавета Семеновна крепко держала внучку за руку и внимательно, цепко и тревожно оглядывала окружающих. Не дай бог, внучку обидят или обделят!
Елена усадила их на почетные места и подкладывала в тарелки лучшие куски. Машка ела с большим аппетитом, а вот свекровь вяло ковыряла вилкой в тарелке и вскоре ее отодвинула.
От Елениного взгляда, да и от Лелиного это не ускользнуло. Мать и дочь переглянулись.
Ни на Ирку, ни на Ольгу, ни на Никошу Елизавета Семеновна не реагировала. Нарочито? Вряд ли. Ее интересовала только Машка – как поела, запей водой, а не лимонадом, поменьше сладкого и не бегать – простудишься, потная.
Было очевидно – для нее существует одна внучка, Машка. И другим в ее сердце места нет. И никогда не будет.
Обиду свою Елена проглотила – насильно мил не будешь. Хотя нет, какое «проглотила»! Обида осталась. На всю жизнь. Нельзя же так! Можно хотя бы сделать вид! Да и при чем тут дети! Они-то точно ни в чем не виноваты. А она, Елена? Понимала – ее только ТЕРПЯТ. «Хорошей» она не будет никогда. Потому что разлучница. Из тех, что когда-то увела свекровиного мужа и оставила без отца ее сына. «Такую» принять и полюбить сложно, почти невозможно. Да и разбираться неохота – какая она, хорошая или плохая. Чужая. На всю жизнь чужая.
И это переживем. Есть проблемы поважнее.
Отпускать одну, в «тот дом», к Елене, Машку начали не сразу, спустя пару лет. Когда поняли – ничего плохого ей там не грозит. К тому же она с такой нежностью говорила про Лелю и Никошу! «Моя сестра и мой младший брат».
С Ольгой и Никошей они ездили в парк Горького, в зоопарк, на Ленинские горы и Красную площадь.
Елена давала денег на пирожки и мороженое. Приезжали усталые, но счастливые и наперебой делились впечатлениями.
Елена видела: мужу все это – как бальзам на душу. И за улыбку на его лице готова была на все.
Однажды за ужином, когда дети были в кино, он сказал ей:
– Спасибо!
Она ответила:
– Пожалуйста! – А потом повернулась от плиты: – А за что?
– За все, – сказал он.
Она пожала плечами:
– Вот правильно! За все – это правильно! – И рассмеялась.
И только перед сном до нее дошел смысл сказанного. Она посмотрела на спящего мужа и погладила его по щеке.
Проблемы с Иркой росли как снежный ком: воистину, маленькие детки – маленькие бедки…
Еле дотянули до восьмого класса – школьная директриса просто пожалела Елену и, шумно вздохнув, сказала:
– Ох, Елена Сергеевна, как я вас понимаю! У меня старший – гордость и сплошное умиление, в Бауманке отличник, на ленинской стипендии. Никогда с ним хлопот не было. А младший… – она замолчала. – Вот там у нас беда. Пьянки, гулянки, воровство – пока из наших карманов, а что дальше будет… Кто ж знает. И ведь от одной матери, от одного отца. Вот я все думаю – как же так получается? Что мы упустили, где, когда? А ответов не нахожу. Муж через него инфаркт получил. Я пока держусь, – она усмехнулась. – Баба ведь, нам положено.
Елена кивнула:
– Спасибо, если бы не вы…
Та махнула рукой и пошла по коридору.
Все разговоры по поводу дальнейшего обучения – вечерней школы или училища – Ирка отметала.
Еще чего! Опять за учебники? Ну уж нет, увольте.
