– Не ожидала я от тебя, Ленка. Не ожидала. Тетеха тетехой – а тут… Прямо на дыбы встала. Характер, так сказать, проявляешь. Вот только зря, мне кажется. Не тот случай. Извини, что тебе это говорю. Ну а если бы зеркальная ситуация? Ну наоборот, с твоей дочерью? С Лелькой, например? Вот привела Ольга, прости, инвалида. И ты, женщина и мать, понимаешь – как муж он, мягко говоря… И что бы тогда? Ты не встала бы на дыбы? Зачем тебе, Леля, мужчина, мягко говоря, не очень полноценный? Так что радуйся, что у девки этой родителей нет, что сирота. А дети – так, может, это и хорошо? Мужиком себя ощутит, кормильцем. Да и душа у него светлая – полюбит их еще так… Пуще родного отца. Ведь свои-то вряд ли будут. А корысти в ее действиях я не вижу! Какая тут корысть – за инвалидом ухаживать!
– Тебе не понять мою боль, – сухо бросила Елена. – У тебя сын здоров!
Эля расхохоталась от души:
– Нашла чему позавидовать! Мой Эдик – законченный идиот. Даром, что здоров! Голова-то пустая! Весь в бабулю-воспитательницу. А насчет боли, – Эля тяжело вздохнула, – ты права. Только у каждого она своя. И каждому кажется, что его яма черней и глубже.
И опять покой исчез, испарился, как утренний туман. Растаял. Снова бессонные ночи, снова тревога и слезы. Как она по нему скучала! Заходила в его комнату, садилась на кровать, брала в руки его рубашку и плакала, плакала.
Как-то зашла Ольга. Увидела и раскричалась:
– Как по покойнику, ей-богу! Хватит, мам!
Она и сама удивлялась – сколько было горя, сколько! Все перенесла, выстояла. А тут… Сломалась. Согнулась пополам. Ни на что ни сил, ни желаний.
Борис сказал как отрезал:
– Оставь их в покое! Хватит! Делом лучше займись! – И добавил, что больше ничего не хочет обсуждать.
Ольга посмеивалась:
– А ты классическая свекровь, мам! Вот уж от кого я этого не ожидала!
Эля осуждала:
– Дура – вот кто ты есть! – И тоже, покачав головой, добавляла: – Вот от кого не ожидала…
А мать, у которой она искала поддержки или хотя бы сочувствия, и вовсе отличилась:
– Ну вот, хорошо. Пристроила.
«Совсем спятила», – возмущенно думала Елена, торопясь на вокзал.
Опять никто не понял и не поддержал! Получается, опять все предали – как всегда. И опять она одна.
Думала ли она про Ирку? Конечно, думала. Правда, не так часто, как раньше. Даже лицо ее представляла уже расплывчато, смутно. А детские фотографии брать в руки боялась. Но знала – материнское сердце, – что у нее все в порядке. По ее, Иркиным, понятиям и меркам. Здорова, одета, обута, не голодает.
Человек сам выбирает свою судьбу – все понятно. И все равно мучило –
И вины своей не находила. Все в семье было детям, все для детей. С одной грядки – все трое.
А еще в голове стояли слова Бориса, сказанные лишь однажды. Впрочем,
– Лучше бы она умерла, – сказал тогда он. – Один бы раз отрыдали.
Ей тогда стало так страшно, что она стала задыхаться. Как он мог? Ей, матери, сказать
Оправданий, как обычно, она ему не искала, а обида осталась на всю жизнь. Такая обида…
Правда, и не поминала ему этого никогда.
Может, приберегала? Что бы однажды ударить посильней? С ног сшибить одним махом?
Жизнь Гаяне была тихой и однообразной, как медленное течение старой, заросшей травою реки.
И предложи ей сейчас другую, более яркую жизнь, полную событий и впечатлений, она бы испугалась и отказалась.
Коммуналку наконец расселили, и Гаяне отправилась в новую квартиру. Новую и отдельную – чудеса!
Когда грузчики внесли в квартиру мебель (свекровин буфет с «финтифлюшками», кушетку, дубовый стол и четыре венских стула), чемодан с носильными вещами, узел с бельем и коробку с посудой, она плюхнулась на кушетку и просидела так до позднего вечера.
Очнулась, когда квартира погрузилась в темноту. Соседние дома еще не заселили, снег не выпал – освещения извне не было вовсе.
Она подошла к окну и сразу, громко охнув, отпрянула. Одиннадцатый этаж против прежнего второго! Потом прижалась лбом к холодному стеклу и попыталась разглядеть жизнь за окном.
А за окном жизни не было. Строительные краны замерли до утра, чуть склонив жирафьи шеи, темная и блестящая от дождя дорога была вдалеке, и редкие машины проносились по ней. Соседние, уже построенные, но еще не заселенные дома чернели пустыми глазницами.
Она опять села на кушетку и завыла, закрыв лицо руками.
