Они, старики, на нее дивились – ведь городская, из «интеллягентской» семьи, откуда такое терпение, такая сноровка, такие навыки?
И ведь ни одной глупости! Ни одного дурацкого, бабьего взбрыка! Куда ты меня привез? Ах, скучаю по горячему душу и теплому клозету! Ах, мой маникюр, ах, моя кожа!
Ни одной жалобы! Просто чудо какое-то, ей-богу!
Авдотья с дедом подливали масла в огонь.
– Женись, дурило! Девка-то наша, справная! Даром что не красавица, – посмеивался дед. – Ну да с лица воду не пить! Такая и в тайге не бросит, на себе притащит!
А Авдотья бросила по-своему сурово, как всегда:
– Дурень ты, Димка. Даром, что ученый. Упустишь ее – век не простишь. Так под материной юбкой и прокукуешь!
В подарки домашним везли, конечно же, мед – целый бидон – и вяленого хариуса – такого вкусного, что хотелось облизывать пальцы.
По дороге домой она ему тихо сказала:
– Спасибо тебе, Дим! Никогда и нигде я не была так оглушительно счастлива!
И Дмитрий Андреевич впервые почувствовал себя мужиком! Сильным, смелым, заботливым и… ответственным. За чужую судьбу, например.
Через два месяца после Алтая Ольга поняла, что беременна.
Эту новость она восприняла, мягко говоря, с большим удивлением. И с не меньшим страхом.
Она позвонила Диме домой. Обычно они созванивались по рабочему.
Трубку взяла Галина Степановна. Голос ее был суров.
– Дмитрий отдыхает! – сухо бросила она. – А вы не обратили внимание, который час?
Ольга глянула на часы – было полдесятого вечера.
– Разбудите! – твердо попросила она.
Дима подошел к телефону не скоро. Громко зевая, он недовольно осведомился:
– А что, собственно, случилось? Ты не могла подождать до утра?
– Нет, – ответила Ольга. – Выходит, что не могла.
Она замолчала, словно предчувствуя продолжение разговора.
– И? – раздраженно спросил он.
Ольга выдохнула:
– Я беременна, Дима.
Он долго молчал. А она все еще надеялась. Надеялась на то, что вот сейчас, через минуту, когда он немножечко придет в себя (со сна же человек!), очухается, она услышит его дрожащий от радости голос.
Услышала:
– И что, до утра с этой новостью дожить было нельзя?
Она осторожно положила трубку. От телефона не отходила еще полчаса. Вдруг одумается и перезвонит?
Наивная дура.
Получаса хватило, чтобы все понять.
Наутро она пошла в консультацию и попросила направление на аборт.
Направление дали быстро – незамужняя и «старородящая».
И никаких вопросов. Ни у врачихи, ни у нее.
Больше Дима Колобов ей не звонил.
Да нет, вопросы, конечно, возникли. У нее, в тот же вечер. Подумала со злостью: «И на черта мне этот эпикуреец, маменькин сынок?» Тогда, на Алтае, все было обманом. Миражом. Настоящий Дима Колобов здесь и сейчас, под теплым и уютным крылышком маменьки. И ничего ему не надо, по большому счету. Ни семьи, ни ребенка, ни ее, Ольги Лукониной.
Черт с тобой, толстый инфант! Много чести! Этого ребенка я рожу для себя!
И подниму – не сомневайтесь!
И она порвала направление на аборт.
А смелость ее прошла на следующий день. Дело вовсе не в смелости или трусости – так повернулась жизнь и сложились обстоятельства.
Навалилось опять сразу и по полной – у отца начались неприятности на работе. Какие-то дурацкие проверки по хозяйственной части. И много чего обнаружилось. Например, беззастенчиво-наглое воровство завхоза во время недавнего ремонта двух старых корпусов. И одновременно с ремонтом – строительство дач главврача и этого самого завхоза. Обнаружились недостачи плитки, паркета, дверей и унитазов. А тут еще всплыл факт строительства дачи самого Луконина.
То да се, выезд следственной группы в дачный поселок, актирование и прочая ерунда – ничего, разумеется, не подтвердилось, а мерзостей, слухов и сплетен было предостаточно. В «Труде» вышла разоблачительная статья «Воры в белых халатах». Обвинения в адрес Бориса Луконина не прозвучали, а имя промелькнуло. А кто будет вчитываться и разбираться? Обыватели не будут. А фамилию Луконин запомнят.
В итоге отец свалился со вторым инфарктом. В свою больницу, под обстрел многозначительных взглядов и шушуканий, лечь не захотел. Эля устроила его в Кремлевку. И тут опять ворох сплетен – сам-то в обычной больнице не лечится! Залег по блату на мягкие диваны и усиленную кормежку.
Отец совсем сдал – как-то очень быстро, за пару недель, – превратился в испуганного и слезливого старика.
В Ельце свалилась бабушка Нина – возраст, что поделаешь. От Москвы опять отказалась – болеть будет дома. Слава богу, возле нее крутился «сердешный друг». Но все равно – душа болела и покоя не было.
В ночь Ольга садилась в машину и гнала в Елец – то лекарства, то фрукты.
Елена проводила все дни в больнице у мужа.
Бабка Нина Ольге жаловалась:
– Родная дочь, а приехать не может! Времени не нашла. Вот и подыхаю тут одна, у чужих людей на руках.
И сухонький ее кавалер, Илья Родионыч, мелко кивал плешивой головой и поддакивал:
– Дети, Ниночка, редкие сволочи!
Никаких доводов Нина Ефремовна не принимала. Ольга поняла, что уговаривать и объяснять бесполезно.
