А Машке сам бог велел. Тогда она ей сказала: «Рожай, сколько бог даст». Она молодая, здоровая. Может рассчитывать на окружающих ее близких людей. Хотя… На кого, спрашивается? На постоянно болеющую, совсем дряхлую Гаяне? На Елену – тоже отнюдь не девочку, едва справляющуюся с проблемами и болезнями мужа? Про Бориса и говорить нечего – он и своих-то детей не очень воспитывал.
Она, Ольга. Да, еще в силах, еще на ногах. Но она – единственный их кормилец. И в этом и заключается ее помощь семье.
Вот только Машка была беззаботна. Тоннами поглощала маринованные огурцы и шоколад – несмотря на ворчание деда. До полуночи смотрела телевизор. На улицу выходила неохотно: «Да ну! Такая мерзючая погода!» И была в превосходном настроении! Вот такие чудеса.
Однажды Елена осмелилась спросить ее про отца ребенка.
Та легкомысленно отмахнулась:
– Да ну, Леночка! Поверь мне, что это совсем неинтересно! Хотя… – тут она задумалась. – Если тебя интересуют происхождение и гены… То здесь будь совершенно спокойна! И с тем, и с другим все обстоит замечательно! И ко всему этому прилагается богатая фактура – уж ты мне поверь! – И она, улыбнувшись легко и радостно, хрустнула откушенным яблоком.
Елена поверила. А что оставалось делать? Хотя бы это немного утешало.
Так, слегка.
И тему эту закрыла навсегда – слишком хорошо зная Машку.
Ольга не выдержала лишь однажды – с удивлением наблюдая беспечность будущей мамаши.
– А отец ребенка, собственно говоря, в курсе? – позволила себе осведомиться она.
– Отец? – переспросила та. – А какой он, собственно, отец? Так, биологический материал. Не самый, надо сказать, плохой. И вообще, какое нам до него дело? Свое дело он уже сделал! – И она рассмеялась своему каламбуру.
Ольга вздохнула и осуждающе покачала головой – та еще штучка, ее племянница! Что еще выкинет? Бог знает.
И все же после долгих и мучительных раздумий с «папашей» решила встретиться.
Караулила его у НИИ два дня. Узнала по фотографии, когда-то показанной влюбленной Машкой.
Он и вправду был хорош, этот Венедиктов. Хорош и, как казалось, вполне доволен жизнью.
Она окликнула его, когда он садился в новенькую блестящую машину.
Он обернулся и, оглядев Ольгу с головы до ног, обворожительно улыбнулся.
Она сухо представилась, наблюдая, как улыбка сползает с его породистого и довольного лица.
– И что вы хотите? – невежливо осведомился он.
Ольга замешкалась – хороший вопрос! И что на него ответить?
– Ответственности, – наконец нашлась она и почему-то сильно покраснела.
Он нехорошо ухмыльнулся.
– А простите, за что?
Она покраснела еще больше – теперь от возмущения.
– Да-да! – поспешил продолжить он. – За некорректные действия бесшабашной девицы? За ее незрелое решение? За ее потакание собственным прихотям? Ну, знаете ли…
Он возмущенно и осуждающе покачал головой.
От такой наглости Ольга почти задохнулась.
– И это говорите вы? Вы? Женатый и взрослый человек? Который сошелся с девятнадцатилетней девочкой?
Венедиктов равнодушно пожал плечами:
– Вот именно – женатый! И Мария это прекрасно знала! К тому же, знаете ли, она была вполне совершеннолетней. Так что статьи за это не полагается. И случилось все по взаимному согласию, заметьте! Да и сколько она меня преследовала – вы не представляете! И вообще, – он посмотрел на часы, – извините, спешу. С сегодняшнего дня я, простите, в отпуске!
– Ну ты и сволочь! – промолвила Ольга и добавила: – Приятного отпуска и безмятежных снов.
Ощущение было такое, будто ее вымазали в грязи. А еще точнее – в дерьме.
Машка, разумеется, про ту встречу ничего не узнала.
И через четыре месяца родила прекрасного мальчика. Крупного, щекастого и очень хорошенького.
Родила очень легко. Потом говорила: «Родить – это раз плюнуть. Как в туалет сходить».
На семейном совете мальчика назвали Арсением.
Коллегиально – как и предлагала молодая мамочка.
Елена с Ольгой любовались малышом, умиляясь всему – крохотным пальчикам на ручках и на ножках, толстой розовой попке, темным куделькам и длиннющим, «девичьим» ресницам.
Это и вправду был
Машка, наблюдая за квохчущими умиленными родственницами, широко зевнула и объявила, что идет спать.
– Да! И не заходите, пока не встану: устала, сил нет. Эти бессонные ночи – кошмар какой-то!
Ольга, не отрываясь от младенца, махнула рукой:
– Иди, иди! Дрыхни.
Только нам не мешай.
Обожать и умиляться.
Этот ребенок, такой неожиданный и такой нежданный, оказался обожаемым и залюбленным, окруженный непрестанным тревожным вниманием, беспрерывной утомительной нежностью и, разумеется, заботой – той, что со временем больше раздражает, чем умиляет.
Ни одной минуты он не находился в необходимом для младенца – хотя бы в воспитательных целях – одиночестве.
Он даже не успевал заплакать или расстроиться – только скорчить умильную кривую гримаску. Тут же начинались бестолковые шумные хлопоты и суета.
