– Да не… я это… того… Не был там, – смущенно признался тот и шумно всхлипнул большим красным носом, – у меня в тот раз кобыла сдохла.
– Дык, Апраксин бы тебе другую кобылу дал, – поддел его купчик, готовый не только поспорить, но и помериться силой на кулачках с кем-нибудь при удобном случае.
– Ты мою кобылу не трожь. Она у меня честью-правдой почти два десятка лет служила, – заступился за свою любимицу возчик. – Теперь таких кобыл и не сыскать уже: сколько на нее ни накладешь, а все прет хоть в горку, хоть под низ…
– Вот и загонял бедную скотину, – тут же встрял купчик, – но закончить не успел, поскольку унтер, которому тот пришелся явно не по нраву, врезал ему единственной рукой, да так, что тот весь покраснел, широко открыл рот, пытаясь глотнуть воздух, и без чувств рухнул на соседнюю лавку.
– Айда отсель, пока околоточный не прибежал. Я тут один трактирчик знаю неподалеку, – предложил унтер вознице, и они быстро скрылись.
Купчик все так же продолжал ловить воздух, словно выброшенная на берег рыбина; статный господин безучастно поглядывал по сторонам, а стоявший возле плиты хозяин харчевни громко пробасил:
– Завсегда у нас так: начнут о генералах говорить, что убег, никого не спросивши, а морду бьют своим же, которые под руку подвернутся. А генералам чего, их все одно дальше своей усадьбочки не пошлют. Государыня у нас добрейшей души человек, ни одного супостата не казнила, как на трон взошла. Чего ж им бояться… Так что живи, делай, чего пожелаешь…
Вроде бы не слушавший его господин резко повернулся и отчетливо проговорил:
– «Завсегда» – долго не бывает, попомни мои слова, братец. Скоро иные времена наступят. Немчура к нам повалит, на каждую шею по три рта достанется. Вот тогда будем, как он, – господин кивнул на купчика, начавшего приходить в себя, – воздух глотать, словно сом на отмели.
С этими словами господин вышел, а хозяин харчевни, оставшийся наедине с побитым купчиком, почесал пятерней под войлочной шапкой и, рассеянно глядя по сторонам, задумчиво произнес:
– Вот оно как поворачивается, значится… Через межу шагнешь – высекут и здрасьте не скажут, а когда к нам кто ни попадя через границу едет, тому кланяться в ножки надо и барином называть. Да разве это жизня?! Продам корчму по плевой цене и подамся обратно в родную деревеньку, к семье. Тут сколько ни торгуй, а все одно заберут в казну или чужой карман, не отбрехаешься. Кончаются благие дни, наступают сумрачные…
– Правильно поёшь, – поддержал его окончательно очухавшийся купчик, – пошли у нас ноне: третьины, девятины, сороковины да годовщины. На руках, на ногах по десять перстов, а все кажется мало…
Разговоры о том, что в столицу ждут скорое прибытие немцев, для которых уже освобождают лучшие дома, упорно расходились по Петербургу. Народ начал косо поглядывать на одетых по-заграничному людей, следующих в сопровождении большого числа лакеев.
«У-у-у, немчура проклятая!» – несся им вслед свистящий шепот. Но особых волнений не было, разве что набили морды двум подгулявшим морякам, но и те оказались голландцами, а не немцами. И об Апраксине как-то быстро забылось, поскольку цены на сено в ту зиму неимоверно полезли вверх, к чему немецкая нация была явно не причастна. Зато участились кражи и грабежи, но среди пойманных злодеев ни один немец явлен не был. Так что столица жила обычными страхами, сплетнями и опасениями, что завтра обязательно станет хуже, нежели было.
Александр Петрович Шувалов, навестивший Апраксина и беседовавший с ним целых два дня подряд, вернувшись в свою Тайных дел канцелярию, составил подобный отчет, который и был переправлен на стол к императрице. В нем он осторожно писал, будто бы сам генерал-фельдмаршал отрицает всяческие инсинуации, направленные против него, и привел неоспоримые доказательства того, что решение об отступлении всей армии из Пруссии на зимние квартиры на российскую территорию было принято практически единогласно на военном совете.
– Вам в то время уже было известно о болезни матушки-императрицы? – осторожно поинтересовался Шувалов.
– Как Бог свят, ни о чем не знали, – затряс седой головой Апраксин. – Мне о том стало известно, когда под стражей оказался, а так-то откудова бы кто узнал?
Шувалов никак не прокомментировал услышанное и задал новый вопрос, несший в себе основную угрозу:
– С какой целью переписку вели с молодым двором?
– Так я уже сколько раз о том говорил: Екатерина Алексеевна интересовалась, как баталия идет, не мог же я ее высочеству не ответить? Кем бы я, старый осел, был после того? Она хоть и немецких кровей, но жена наследника, – со значением поднял он вверх левую руку.
