Вордсворт и Колридж — межевальщик и ветрогон. Разве возможен между ними плодотворный мезальянс? Скорее разрушительная дружба!
Впрочем, губительной она станет лишь для одного из них. Но об этом позднее.
И Дороти, тогда еще двадцатипятилетняя девушка, всегда в поиске, всегда одинокая, будь то дождь или снег. О Саре — явной противоположности Дороти — Колридж говорил, будто женился на ней в приступе якобинского ослепления, преследуя цель образовать совместно с Саути и его женой, сестрой Сары, основу пантисократского общества.
Дороти. Мне тут же пришло на ум, что я должен прочитать ее дневник, если хочу узнать больше о том годе.
Робкие заметки о природе сменились дальновидными формулировками об обоих мужчинах, которые с того самого пятого июня должны были сделать свои жизни частью подвижного треугольника. Или, как сказал бы сам Вордсворт, прыгнуть через забор, чтобы попасть в поле без единой тропинки.
К тому же письма.
«Ты кое-что упустила, — писала она своей подруге Саре Хатчинсон, покинувшей Рейсдаун за два дня до приезда Колриджа, — раз ты его не встретила. Сперва он показался мне очень простым. Но длилось это всего лишь три минуты. Он худой и бледный. У него большой рот с тонкими губами и не очень красивые зубы; длинные распущенные, слегка вьющиеся, жесткие волосы. Но если поговорить с ним хотя бы пять минут — об этом больше не думаешь». Дальше шли дифирамбы его большим серым глазам: по мнению Дороти, они полностью соответствовали ее представлению о «the poet's eye in a fine frenzy rolling»,[20] которые описывает Шекспир в «Сне в летнюю ночь».
Начиная с этого письма в дневнике и письмах Дороти часто восхищается поэтическим талантом и красноречием Колриджа. И все же я никак не мог забыть ее рассказ о первом впечатлении от поэта. Я читал ее записи и понимал — она не воспринимала Колриджа как мужчину. Дороти занимала только его большая душа, не способная, к сожалению, заменить его внешности.
Сам Колридж чувствовал иначе.
«Она настоящая женщина! — писал он и тут же, перебивая самого себя. — Я имею в виду то, что касается ее духа и сердца».
Но его кони неслись дальше, и за этими строками следует напоминающее гимн трехстишье:
Я бы сказал, эти стихи воплощают мечту поэта, но нужно признать — не каждое увлечение вспыхивает скрытым огнем любви.
Тем не менее в скором времени они стали неразлучны — преданные обожатели природы и сияющая сестра. И так длилось все лето, зиму и еще одно лето.
На сей раз мы встретились не в офисе, а в кафе «Рыцарь», моем родном кафе, на улице Мариахильфер. Это был первый шаг на мою частную территорию, пусть и не в квартиру, но уже на пути к ней.
Мартин — так звали юнца — появился на десять минут позже назначенного времени. Но судя по его поведению, можно было подумать, что именно он прождал меня напрасно по крайней мере час. Он ворвался в кафе, пробежал мимо столиков, пока не наткнулся на меня. На его лбу выступили капельки пота, и он едва перевел дыхание. Как только молодой человек пришел в себя, он начал засыпать меня принятыми извинениями и объяснениями, что-то вроде того, будто вся сеть венского метро только что была на краю гибели. Мне пришлось успокаивать его, соблюдая правила приличия, говорить, что я сам недавно пришел и вообще — пунктуальность — достоинство тех только, у кого нет фантазии. Тогда гримаса раскаяния на его лице разгладилась, и мне, к своему разочарованию, пришлось признать, что в общепринятом смысле он обладал довольно приятной внешностью. Я сразу обратил внимание на его большие серые глаза: похожие на две большие луны, они располагались по разные стороны острого края носа. Губы неестественного, я бы даже сказал, не по-мужски красного цвета, словно он нанес слой помады или недавно ел малину. Но такой цвет они приобрели, по-видимому, из-за чрезвычайно высокого кровяного давления, вызванного гиперподвижностью его губ. Если и была минута, когда он не говорил, значит, он пил или прикуривал сигарету, или держал во рту кончик ручки. Если бы его можно было сейчас сфотографировать со средней выдержкой, то на фотографии губы расплылись бы красным облаком на остром подбородке. Но самым ярким в его облике были рыжие волосы — моментальный снимок вулкана в момент извержения, вырывающиеся вспышки пламени. Этот шут, думал я, наверняка использовал лак для волос, чтобы они так торчали.
В тот день я не мог отказать себе в удовольствии и после мясного ассорти заказал омлет с творогом — пустая выходка, инфантильный протест против сидящего напротив меня худощавого тела.
