— Смотрите спокойно все, что хотите, — говорит Жанет, держа меня при этом за мочку правого уха, — мы вернемся за вами, когда придет время.
Я немного вспотел, делая первый шаг в комнату для гостей. Все остальные были уже там. Жанет перечисляла всех именитых гостей. Я же приклеился к штукатурке еще в прихожей. Услышав имя Саути, я все еще медлил, а Де Квинси прозвучал для меня как сигнал для старта. Я втиснул свой жир через дверной проем, открыл глаза…
Ничего. Конечно. Ничего похожего. Даже ни одной детали из моих снов, не говоря уже о трапециевидной форме комнаты.
— И наконец. — сказала Жанет, — здесь бывал сэр Вальтер Скотт, создатель Айвенго, желанный гость в этом доме. Нигде во всей Англии он не чувствовал себя так хорошо, как здесь.
— Сам он, правда, — сказал я, пародируя интонацию экскурсовода, — думал немного иначе.
И хотя я считал абсолютно дурацким использование эффекта внезапности, тем не менее я не упустил такой возможности и ткнул носом рассерженную общину Вордсворта в историю посещений Скотта.
— Ваш Вордсворт, — вешал я, — бесспорно, самый одаренный среди прочих заурядных современников Самюэля Тейлора Колриджа, жил по принципу plain living but high thinking,[92] что сказывалось как на милых и простых стихах, так и на скудности его трапезы. Особенно на той, которая для британцев означала свет в их тарелках, — на завтраке.
Вовремя сделанная пауза — и я уже привлек их внимание.
— Сэр Вальтер же, наоборот, любил обильную пищу.
И так далее в том же духе — Мартин и Даниэль высмеяли бы меня, но Анне — я уверен — это понравилось бы. Итак, я поведал им историю о том, как Скотт нервничал при виде натюрморта из сухих груш, хлеба и молока на столике для гостей, после чего снова уходил в рабочий кабинет под предлогом неотложных дел — корректировки рукописи или вид этих груш якобы пробудил в нем неожиданное вдохновение, и это нужно срочно записать.
Из окна комнаты поэта виднелась вывеска легендарного паба «Лебедь», и по сей день балующего своих посетителей всевозможными деликатесами. Заведение находилось неподалеку, и сэр Вальтер Скотт день за днем поглощал там шпик, яйца, колбаски, бобы, грибы. И все это подавалось на огромных тарелках, иногда даже с добавкой. После обильного приема пищи обеденные груши, молоко и хлеб воспринимались им спокойнее. Вечерами в доме Вордсвортов основное меню составляли сыр, хлеб и немного вина. Достаточно для Скотта, чтобы говорить о значимости простоты и скромности до тех пор, пока он не отправлялся за своими припасами. Вот таким образом творец «Черного рыцаря» спасался от голода, пока однажды, во время совместной прогулки к озеру, пути великих писателей не пересеклись с хозяином «Лебедя», и тот по привычке спросил у Скотта, как приготовить ему яйца на завтрак: вкрутую, всмятку или фаршированные.
Вежливо попрощавшись, Скотт переселился из особняка «Дав» в комнату для гостей «Лебедя» и прожил там еще неделю.
Закончив свой доклад, я тактично удалился, не дождавшись ответа Жанет.
После многочисленных музеев был еще один, который, к счастью, можно было посетить без экскурсий.
Портрет Вильяма выше человеческого роста заворожил меня. Его глаза пускали в меня маленькие стрелы, смоченные ядом кураре.
— Не будь недотрогой, — проворчал я ему снизу вверх. Получилось громче, чем я рассчитывал, но, похоже, остальных посетителей это не возмутило. Здесь люди явно упражнялись в разговорах с мастером.
Священный зал неплохо оснастили: гравюры, рисунки углем, масляные портреты семьи, к тому же рукописи Вильяма, настоящие страницы из дневника Дороти и письма от де Квинси.
Я даже нашел следы Колриджа, спрятанные в глубине одной из ниш: под копией его посмертной маски лежало факсимиле первого издания «The Nightingale».[93] В комментарии нашлась ссылка на письмо Вордсворта, датированное 10 мая 1798 года, к которому Колридж приложил не только копию стихотворения, но и грациозный сопроводительный текст, полный иронии и виртуозной акрофонической рифмы:
Правда, сопроводительный текст скрыл последние строки стихотворения. Колридж рассказывает Вордсворту о своем изучении живых объектов. Соловей с раздутым пузом сидит на ветке и издает чарующие звуки, и, можно поклясться, повседневность растворяется в воздухе -
Похоже, работников музея не очень-то волновала последняя фраза.
— Надеюсь, ты, — сказал я портрету Вильяма в другом углу комнаты, — смог посмеяться над этим в свое время.
В нескольких шагах от выхода мой взгляд упал на путаницу из букв — я увидел манускрипт в маленькой витрине и узнал почерк.
