На самом дне чемодана я нашел то, что искал. Семейные драгоценности, обернутые в пеструю шаль. Два толстых золотых кольца, массивные золотые часы с цепочкой, набор золотых запонок, набор золотых сережек, золотая брошка, несколько золотых заколок, золотой медальон, золотая цепь, всякие безделушки из золота – драгоценности, купленные отцом за всю его жизнь.
– Сколько? – спросил я. Еврей скривился.
– Все это мусор. Я не могу это продать.
– Все равно, сколько? У вас же тут табличка: «Платим Самые Высокие Цены За Старое Золото».
– Ну, может быть, долларов сто, но я не смогу с ними ничего сделать. Тут золота мало. В основном дутое.
– Давайте двести и забирайте все.
Он горько ухмыльнулся, черные глаза съежились между лягушачьих век.
– Никогда. Ни за что на свете.
– Ладно, давайте сто семьдесят пять.
Он оттолкнул драгоценности обратно ко мне.
– Уноси. Пятьдесят и ни цента больше.
– Давайте сто семьдесят пять.
Сошлись на ста десяти. Одну за другой он передал мне купюры. Таких денег я никогда в жизни не видел. Мне показалось, я сейчас грохнусь в обморок. Но виду я не подал.
– Это пиратство, – сказал я. – Вы меня грабите.
– Ты хочешь сказать – благотворительность. Я практически дарю тебе пятьдесят долларов.
– Чудовищно, – сказал я. – Неслыханно. Через пять минут я уже был у Джима. Он надраивал стаканы за стойкой. Приветствие у него не изменилось.
– Здорово! Как на фабрике работается?
Я уселся, извлек пачку банкнот и снова их пересчитал.
– Ну у тебя тут и богатство, – улыбнулся он.
– Сколько я тебе должен?
– Чего? Ничего.
– Ты уверен?
– Ты не должен мне ни цента.
– Я уезжаю из города, – сообщил я. – Обратно в штаб-квартиру. Мне показалось, я тебе должен несколько долларов. Расплачиваюсь со всеми долгами.
Он ухмыльнулся деньгам.
– Неплохо, если б ты мне хотя бы половину должен был.
– Тут не все мои. Кое-что принадлежит партии. Командировочные расходы.
– О-о. Так ты партейку расписать собрался на прощанье, а?
– Не такую партию. Я имею в виду Коммунистическую партию.
– В смысле, русских?
– Можно и так назвать, если хочешь. Их прислал комиссар Деметриев. Командировочные.
Глаза у него расширились. Он присвистнул и положил полотенце.
– Так ты коммунист? – Произнес он это не с тем ударением – так, что рифмовалось с Бакуниным.
Я встал, подошел к двери и выглянул наружу, внимательно осмотрев всю улицу. Вернувшись, кивнул в сторону черного хода.
– Там никого нет? – прошептал я.
Джим покачал головой. Я сел. Мы таращились друг на друга в молчании. Я облизал губы. Он посмотрел на улицу, потом перевел взгляд на меня. Глаза его то выкатывались из орбит, то снова становились на место. Я прокашлялся.
– Ты умеешь держать рот на замке? Похоже, я могу тебе доверять. Умеешь?
Он сглотнул слюну и подался вперед.
– Тихо, – сказал я. – Да. Я коммунист.
– Русский?
– В принципе – да. Дай мне шоколадного эля. Ему как будто стилет воткнули между ребер. Он
боялся отвести от меня взгляд. Даже отвернувшись поставить стакан в миксер, он смотрел на меня через плечо. Я хмыкнул и полез за сигаретой.
– Мы довольно безобидны, – хохотнул я. – Да, вполне.
Он не произнес в ответ ни слова. Я пил медленно, то и дело хмыкая в паузах. Веселый бесстрашный хохоток вырывался у меня из горла.
– Нет, в самом деле! Мы вполне человечны. Вполне! Он смотрел на меня так, будто я – налетчик в
банке. Я снова рассмеялся – весело, заливисто, легко.
– Деметриев об этом услышит. Я расскажу в следующем докладе. Старина Деметриев просто заревет в свою черную бороду. Ах, как же он заревет от хохота, этот черный русский волк! Но в самом деле – мы довольно безобидны – вполне. Уверяю тебя, вполне. Ну в самом деле, Джим. Разве ты не знал? Ну, в самом деле…
– Нет, не знал…
Я вновь залился хохотом.
– Но конечно же!… Ну, разумеется, ты должен был знать!
Я встал с табурета и довольно человечно расхохотался.
– Да – старина Деметриев об этом услышит. И как же он будет реветь в свою черную бороду, этот черный русский волк!
Я остановился перед стойкой с журналами.
– Ну-с, что же сегодня вечером читает буржуазия?
Джим ничего не ответил. Его зазвеневшая тугим проводом враждебность обожгла меня, а он в ярости полировал стаканы – один за другим.
– Ты мне должен за выпивку, – процедил он.
Я протянул ему десятку.
Лязгнула касса. Он вытянул из ящика горсть мелочи и жахнул ею по стойке.
– На! Чего еще?
Я сгреб все, кроме четвертачка. Мои обычные чаевые.
– Ты забыл четвертак, – сказал он.
– О нет! – улыбнулся я. – Это тебе – на чай.
– Не хочу. Оставь свои деньги себе.
Без единого слова, лишь уверенно, мечтательно улыбаясь, я положил четвертачок в карман.
– Старина Деметриев – как же он будет реветь от хохота, этот черный волк.
– Тебе чего-нибудь еще надо?
Я взял с полки все пять номеров «Художников и Моделей». Лишь коснувшись их, я понял, зачем пришел к Джиму с такими деньгами в кармане.
– Вот эти. Я возьму эти. Он перегнулся через стойку.
– Сколько их у тебя там?
– Пять.
– Я могу тебе только два продать. Остальные уже пообещал кое-кому.
Я знал, что он врет.
– Тогда пусть будет два, товарищ.
