Дома мать с тревогой поглядывает на меня. На кухне пьют батька с Прозором, чего-то решают. Приходит Таня с сыном, помогает матери готовить салаты.
– Сегодня ухожу в загул! – машет рукой Таня. – Сын, гульнём сегодня?
– Гульнём! – радуется Костик.
– Побьём дядю Саню?
– Побьём!
– Отведём папку домой, положим спать и уедем.
– Куда? – притихает Костик.
– В Минск. Или в Москву уедем.
– В Москву, – подводит черту Костик.
Хороша южная весна, с потоками света и густыми запахами, с синим небом и сизыми горами, с тёплыми боками пирамидального тополя у дома, с долгими днями, наполненными бездельем. Иной раз я вскакивал поутру – и снова медленно укладывался в постель. Спешить некуда. На губах остывало ощущение поцелуя. Тётя Таня, убегая на работу, заглянула к соседям и не удержалась. Могло, конечно, присниться, но вкус губной помады вот он. Кто из нас больше ребёнок? Оба дети.
Старый деревянный дом, в котором родители занимали три комнаты, высыхал, потрескивая. Греясь на солнце, я с удовольствием думал о мартовских кусливых морозах в Минске. Где-то там прятала нос в воротник шубки Ева. Она была мерзлявой, лишний раз на холод не выскочит. Однако рижскую стылость всегда предпочтёт южному захолустью.
Я помаленьку ковырялся в огороде, после обеда шёл пить пиво с чебуреками, заглядывал в спортзал техникума, где Танин Прозор гонял баскетболистов. Играли они бестолково, хотелось самому взять мяч и кое-что показать, но ведь отпуск. Прозор тоже отворачивался от мяча, вздыхал, трогая себя за живот.
– До вечера? – говорил я.
– До вечера! – оживлялся он.
Недалеко от автостанции я встретил Таню с подругой. Очаровательные молодые женщины лизали мороженое. Таня, конечно, рассказывала, подруга слушала. Увидев меня, Таня помахала рукой.
– Вот она выдаст тебе медицинскую справку для работы в лагере, – представила она подругу. – Надь, освидетельствуешь?
Врач отчего-то покраснела.
«Уеду летом в лагерь, – решил я. – Побоку сборы и соревнования, заделаюсь опять воспитателем первого отряда, и последнюю ночь с самой красивой из воспитанниц просижу до утра под пальмой».
Таня уловила мои мысли и погрозила кулаком.
– До вечера? – подмигнул я ей.
– До утра! – отрезала она.
Я пошёл домой через весь Хадыженск, улёгшийся между гор. Состояние моё соответствовало песенке, которую пела на вечерах художественной самодеятельности Света. «Я бреду в бреду, что я не прав, вдоль по мятам, вдоль помятых трав. И опять свою подарит грусть льну калина. Льну к коленям. Пусть!».
Ахинея, конечно. Слова к песням сочинял наш поэт Толик Ковалевский, аккорды на гитаре подбирал Метлицкий Игорь, Светочка дарила песню массам. Успех, конечно, был бешеный. «По просеке берёзовой бежишь ты, а я тебя никак не догоню…»
Еву на просеке нельзя было представить никак. Тем более, бегущую. Коленом под зад отправить на дистанцию марафонца она способна, сама же останется ждать победителя. И хорошо бы, чтобы он рухнул у ног. Умирать не надо, но поваляться, целуя прах, попираемый её ногами, победитель обязан. Возможно, я несправедлив, но такой мне видится Ева из южного далека.
Меня тянуло к ней сильнее прежнего.
Обратно я взял билет на поезд. Мне нравилась дорога с горных отрогов в бесконечную степь, постепенно заполняющуюся деревьями. А там уж и родной лес: берёзы, дубы, сосны, густой ельник и озерцо за ним.
В деканат меня вызывали часто, но посреди занятий никогда.
– Заходи, – встретил меня у двери в кабинет Емелин.
В кабинете я не сразу разглядел человека, расположившегося за журнальным столиком в углу. Сидел он спиной к окну, листал какие-то бумаги, на меня не смотрел.
Емелин прохромал к своему рабочему месту, сел, дунул на полированную поверхность стола, на мгновенье запотевшую, привычно сдвинул на лоб очки – и только тогда взглянул на меня. Я пожал плечами.
Емелин вздохнул, побарабанил пальцами по столу, откашлялся. Вид у него с очками на лбу был удивлённо-рассерженный.
– Тебя Баркевич на беседу вызывал? – наконец спросил он.
– Вызывал, – неприятно ёкнуло сердце.
– О чём договорились?
– Из редколлегии вывели… – мой голос сел.
– За что вывели?
– За съезд.
– Видали, у них съезд! – фыркнул Емелин. – Ты чего там написал?
– Юмористическую повесть. Маленькую, – уточнил я размеры своего проступка.
– Что значит юмористическую?
– Смешную.
– Ага, смешную… И над кем ты там смеялся?
– Ну… над студентами. Про то, как на картошку ездили. Над собой тоже.
– Что-то я не заметил, чтоб ты там над собой смеялся. Ленивые колхозники, бабка-самогонщица, клопы. А сам-то ты в повести умный.
Литературовед Емелин – это что-то новенькое. В другой ситуации посмеялись бы с Володей. Но сейчас не до смеха.
– Ты один писал свою повесть?
– Один, – не выдал я соавторство друга, название-то Володино.
– Деревня их поит-кормит, сами, понимаешь, недавно из навоза, а колхозник у них дурак. – Емелин вскочил, неловко ступил на раненую ногу – и упал на стул, застонав.
Человек за журнальным столиком шевельнулся, сложил в стопку листы, постучал ими о стол, подравнивая, повернулся к Емелину:
– Да нет, ничего страшного. Я думаю, осознает.
