Евгения работала программистом-наладчиком компьютеров в администрации и вынуждена скрывать или говорить неправду о своей жизни в Красноярске, о своем замужестве и рождении уродцев, которые, казалось, тянут ее к себе в мрачный потусторонний мир. Иногда она даже видела себя в том маленьком гробике, в котором отвезли на кладбище Василька, и слезы ее горячими бриллиантами катились по щекам. Она не вытирала их, не было сил из-за отчаяния, охватывающего ее сердце. Она, в принципе, готова последовать за своими младенцами, потому что ей более никто не нужен, да и сама никому, кроме родителей. Евгения специально набросила на себя маску нелюдимого человека и общалась с людьми сухо и официально, полагая, что в таком случае ей никто не будет лезть в душу, но старалась исполнять свою работу хорошо, была безотказной на всевозможные сверхурочные наладки компьютеров в огромном здании администрации, которое до предела напичкано новой техникой. Хорошее знание английского языка быстро продвинуло ее известность.
— Евгения, плачу «зелеными» за перевод английского текста, — предложил однажды один молодой коммерсант. — Это аванс. Столько же после окончания перевода. Когда будет готово?
— Через два дня, — спокойно ответила Евгения.
— В таком случае, за скорость добавляю двадцать процентов.
В другой раз вместе с работой и деньгами за труд ей предлагали:
— Евгения, не украсите ли вы своим присутствием наш банкет, который состоится в кафе «Улыбка»?
— Спасибо за внимание, но я категорически не могу.
Равнодушно принимала она и цветы от не в меру учтивых поклонников и оставалась замкнутой, если кому и улыбалась в ответ на любезность, то глаза ее оставались холодными, и в них читалось: «Оставьте меня в покое, ради Бога».
Скоро у нее собралась приличная сумма в долларах, она обновила свой гардероб, приходя на работу в элегантной и дорогой одежде, чем вызвала пересуды своих пожилых сослуживцев и восхитительные взгляды мужчин. Но она не замечала ни того, ни другого, словно жила в стеклянной оболочке. И лишь единственное, что оживляло ее взгляд, это воспоминание о Борисе, чтение его скупых писем. Но этого оживления никто не видел, даже родители. Но она полностью преображалась, когда садилась за письмо к Борису.
