- Видит сова - мышки, слетела с вышки, - басом гаркает кто-то, и все вокруг гогочут, закинув головы, будто ничего смешнее и не слыхивали.
- Загудело трутнево племя!
И, не замедляя шага, поп-богатырь потрясает палкой, как древком копья.
Ржали лошади, привязанные у тележных колес. Верховые то и дело въезжали в ворота и галопом скакали по улице.
Пришлые из Московии мужики слонялись по торговой площади. Российский говор выдавал их. Они пробовали подступиться к девкам:
- Эка, черная! Турка! Отрежь, ягодка, пирожка с гольем, не пожалей для молодцов.
- Молодцы, что огурцы, да едят их свиньи.
И, звякнув серьгой, девушка бежала к подругам.
Необычайный человек явился на торгу. Одет он был с причудливой роскошью. Кунья шапка, кафтан, подпоясанный зеленым шелковым кушаком, малиновые шаровары, вправленные в мягкие желтые сапоги. Он двигался, покачивая плечами, гремя турецкой саблей с рукоятью, осыпанной каменьями. Он прошел мимо выстроенных рядком расписных дуг, колес, дышел, мимо потертых седел, шлей, наборных уздечек. Остановился перед кучкой яиц, пятнистых, диковинной пестроты ("Орлие яйца, с Бешеного Рога, батюшка", прошамкал старик, по-татарски сидевший на земле).
Народ почтительно давал дорогу человеку в куньей шапке; казалось, все его знали. Конные ратники в длинных тегиляях с любопытством глядели на него.
Он сказал несколько коротких непонятных слов. Человек пять, кинув рыночные дела, отошли в сторону. Безусый юнец с бритой головой, взвизгнув по-татарски, вскочил на неоседланную лошадь.
Блестя пестрым расшитым платьем, необычайный человек прошел через всю площадь и скрылся в толпе тех, кто пил и пел песни у кабака.
Едва солнце указало полдень, всадники унеслись из города, заскрипели колеса телег.
Мигом опустела площадь. Всех точно ветром сдунуло. Только пыль вьется возле тесовых городских ворот над лебедой и полынью.
Тишина. Мальчишки гоняют голубей. На стене - редкие, протяжные возгласы дозорных.
Тишина, полуденная истома в степи. Вот из-за далекого холма во весь мах вынесся верховой, пригнулся к луке - и пропал...
Но у кабака еще не расходились. Пили, расстегнув свитки, задрав головы. Несколько пьяных спали на земле, и по их спинам и животам проносились тени красных коршунов, чертивших круги над крышами.
Пестрый человек тут. Необычайное его убранство изрядно помято, кафтан расстегнут, под ним - голое тело, медвежья волосатая грудь. Кунья шапка съехала набок, чуб завился черным кольцом.
Человек поманил рубцовских.
- Подходи, серячки! Что шатаетесь не жрамши?
- Аль признал нас? - опасливо сказал Головач и улыбнулся.
- Ясно, признал: у тебя курсак [живот (татарск.)] с тамгой.
Головач разозлился. Он был голоден. Они все были голодны.
- Стрекочешь!.. А мы, русаки, стрекоты не разумеем.
- Бухан бурмакан бастачил аркан. А по-отверницки [отверницкая речь, отверница - иносказание, "тайная" речь, распространенная среди "воровских" казаков; часто была построена, как позднее бурсацкая и еще позднее детская речь в играх школьников, на разбиваньи слов на слоги с помощью различных частиц] разумеешь? Хер-ца-ку-рева ку-еме-щаце-ля. То про тебя, разумеешь? Эх, тетя!
Кого он поддразнивал? Не только мужиков, у которых пусто было в животе, но и кабатчика. Он даже подмигнул ему. Но кабатчик, не поднимая полуопущенных век, разливал вино.
Чубатый выпил еще, обсосал бороду и, сняв шапку, поклонился мужикам:
- Ну, ино, херувимским часом заговеете квасом.
Головач ринулся на него.
- Стрекало выдерну, стрекун!
Тот с кошачьей ловкостью извернулся, руки Головача замолотили воздух.
- Мельник молол муки, намолол требухи, ты клюй, полный клюв и наклюй, - потешался чубатый.
У Фильки Рваной Ноздри злоба накипала медленно. Тяжело ступая, он зашел сбоку.
- Не суйся! Сам! - охнул Головач и схватился с обидчиком.
Никто не смотрел на кабатчика. А кабатчик поднял веки, зорко вгляделся в мужиков и одними губами что-то прошептал вертевшемуся подле него мальчишке. Тот сгинул мгновенно.
Внезапно чубатый легко стряхнул с себя мужика.
- Буде! - гаркнул он поверженному противнику. - Сказываю, буде. Твоя взяла.
Он смеясь поправил шапку.
- Кости намял, черт! А работать здоров? Мне работники надобны - соль грузить. Теперь похлебать дам. Айда за мной!..
Двумя широченными пятернями он сгреб всю оторопевшую тройку и скорым шагом увел ее с площади.
У глухой стены он грозно покосился на Головача:
- Как звать?
- Ивашкой.
- Тезка. Яр ты. Люблю. Ты же, как тебя, катов кум, зол, ай, зол, да все молчком. И то - добро. Третьего, тихоню, чего с собой волокете? Ему бы в богомазы.
- Не, то я с голодухи ослаб, - сказал Попов.
Новый хозяин остановился.
- Теперь слушай, легкотелые. Соли нету. Кака така соль? Сам бы солененьким закусил. Я, бурмакан аркан, такой же купец, как ты удалец. А только у кабака силки уже на ваши головы свиты, три птицы - рубль серебром. Нюх у меня собачий, а не ваш, барсучий.
- А твоей голове и сносу нет? - обиделся Филька.
- Насчет сносу не суйся без спросу. А цена моей голове не рублевая. Силками ее не возьмешь. А воеводе здешнему я кум, детей крещу у него.
- Кто ж ты? - спросили ребята.
