Люси Маринн художница по стеклу, живёт в живописной, вдохновляющей Пятничной гавани, штата Вашингтон. Найдя своё место в искусстве и обручившись, она абсолютно довольна своей жизнью. До того момента, когда её жених Кевин заявляет о том, что бросает её и уходит к младшей сестре Люси. Столкнувшись с неприятием ситуации со стороны родителей сестёр Маринн, Кевин просит своего давнего друга, Сэма Нолана, поухаживать за Люси, пока не утихнет её гнев. Зарождающееся чувство между Люси и Сэмом подвергается испытаниям, так как Кевин начинает сомневаться в правильности своего выбора. Всё становится ещё сложнее, когда Люси узнаёт, из чего зародились её новые отношения. Её мир рушится, и она не знает можно ли ещё кому-то доверять?
Когда Люси Маринн было семь лет, произошли три вещи: заболела младшая сестрёнка Элис, ей поручили подготовить для выставки её первый научный проект и она узнала, что магия, оказывается, существует. И на всю оставшуюся жизнь Люси запомнила, что от обычного до необыкновенного порой один шаг, вздох, один удар сердца.
Но знание это было не из тех, что могут придать отваги и мужества. По крайней мере, не в случае с Люси. Оно сделало её осторожной. Скрытной. Ведь если выкажешь, что обладаешь неким волшебным даром, особенно таким, которым не можешь управлять, значит, ты не такая, как все. А даже семилетние дети понимают, что никому не хочется оказаться по ту сомнительную сторону границы между нормальными и «не такими». Всем нужно чувство принадлежности. Проблема в том, что не важно, как тщательно ты прячешь свой секрет, одно лишь то обстоятельство, что он у тебя есть, отделяет тебя от прочих.
Она так до конца и не поняла, почему волшебство случается и какая череда событий привела к самому первому его появлению, но полагала, что всё началось тем утром, когда Элис проснулась с негнущейся шеей, лихорадкой и ярко-красной сыпью. Мать, увидев свою младшенькую, тут же принялась кричать отцу, чтобы тот вызывал доктора.
Напуганная суматохой в доме, Люси в ночной рубашке сидела на кухонном стуле, а сердечко её бешено колотилось при виде отца, в такой спешке бросившего телефонную трубку, что та выскочила из своего пластикового гнезда.
– Найди свои туфли, Люси. Да побыстрее. – Всегда такой спокойный голос отца сорвался на последнем слове. Лицо его казалось мёртвенно-бледным.
– Что происходит?
– Мы с мамой повезём Элис в больницу.
– А я с вами?
– Ты сегодня побудешь с миссис Гейцлер.
При упоминании соседки, вечно оравшей, стоило только Люси проехать на велосипеде по лужайке перед домом этой миссис, девочка запротестовала:
– Не хочу. Она страшная.
– Не сейчас, Люси. – Отец наградил дочку таким взглядом, что у той слова застряли в горле.
Они вышли к машине, и мама забралась на заднее сиденье, держа Элис на руках, словно младенца. Звуки, издаваемые Элис, были настолько пугающими, что Люси, не выдержав, зажала уши руками. Она съёжилась на влажных, прилипающих к ногам виниловых сиденьях в самый что ни на есть тугой комочек. Как только родители высадили Люси у дома миссис Гейцлер, они умчались прочь в такой спешке, что покрышки минивэна пробороздили чёрные полосы на подъездной дорожке.
Когда миссис Гейцлер приказывала Люси ничего не трогать, лицо старой ворчуньи морщилось, как жалюзи. Дом соседки был полон антиквариата. В воздухе витала приятная заплесневелость старинных книг вкупе с резким лимонным запахом полироли для мебели. Было тихо, словно в церкви: ни телевизора на заднем плане, ни музыки, ни голосов или же телефонного трезвона.
Сидя неподвижно на парчовой софе, Люси во все глаза смотрела на бережно устроенный на кофейном столике чайный сервиз. Сервиз был сделан из стекла, подобного которому Люси никогда прежде не видела. Каждая чашечка и блюдце горели разноцветным светом, стекло украшали щедрые золотые мазки в виде цветочков и завитков. Зачарованная тем, как переливались цвета под разными углами, Люси встала на колени на полу и принялась наклонять голову из одной стороны в другую.
Стоявшая в дверях миссис Гейцлер издала негромкий смешок, прозвучавший, как треск кубиков льда, когда в них наливают воду.
– Это художественное стекло, – пояснила она. – Сделано в Чехословакии. Оно хранится в моей семье уже сотни лет.
– А как в нём оказались радуги? – тихонько спросила Люси.
– Растворили в расплавленном стекле краску и металл.
Люси была поражена новым открытием.
– А как плавят стекло?
Но миссис Гейцлер уже наскучила болтовня.
– Дети задают слишком много вопросов, – проворчала она и удалилась на кухню.
Вскоре Люси узнала, как называется то, что случилось с её пятилетней сестричкой. Менингит. Это означало, что домой Элис вернётся очень слабенькой и уставшей, а Люси должна быть хорошей девочкой, помогать ухаживать за ней и не устраивать беспорядка. Ещё это значило, что Люси не должна спорить с Элис и вообще каким-либо образом расстраивать её. «Не сейчас» – фраза, которую чаще всего произносили родители.
Долгое однообразное лето явилось мрачным отступлением от привычной череды детских праздников, ночёвок в палатках и шатких лимонадных стоек. Болезнь превратила Элис в некий центр масс, вокруг которого, подобно нестабильным планетам, вращались по орбитам тревоги остальные члены семьи. За несколько недель, прошедших с тех пор, как Элис вернулась из больницы, в её комнате скопились целые горы новых игрушек и книг. Ей позволяли бегать вокруг стола во время трапезы, не заставляли говорить «пожалуйста» и «спасибо». Но даже съев самый большой кусок торта, или отправляясь спать позже других детей, Элис никогда не была довольна. Для девочки, которая и без того имела слишком много, не существовало такого понятия, как «чересчур».