Княжич Владимир, сын великого князя черниговского Ярослава Осмомысла, брат княгини новгород-северской Ефросиньи Ярославны, влюбился в дочь кузнеца Любаву.
Знал, что так нельзя, — и любил! Может, так и проверяется чувство? Когда понимаешь, что не положено, что есть обычаи, традиции, устоявшиеся правила морали, гнев родичей, косые взгляды знакомых — и плевать на все, кроме своей любви?! Когда ласковый взгляд любимой важнее, чем всеобщее непонимание и осуждение. Когда — Господи, за что же счастье такое? — чувство не надо проверять, и так все ясно...
Кузнец Кий, отец девушки, воспитавший Любаву без матери, умершей через год после появления дочери, только вздыхал и покачивал головой, глядя, что творится с молодыми. Тоже знал, что так нельзя, но как пойти против искреннего чувства? Запретить? Знал кузнец, что Любава будет послушна его воле, отвергнет чрезмерно знатного поклонника. И будет несчастна всю оставшуюся жизнь. Может, не сказав отцу ни слова упрека, и в монастырь податься... И Кий терпел, надеясь на разум дочери и добрую волю богов.
Любава не умела любить разумом. Могла бы такое — не полюбила бы княжича или же принудила бы его к венчанию. И не было бы тогда ни встреч в вечерних сумерках, ни жаркого шепота при расставании до следующего дня, расставании на вечность, не меньше. Не было бы и того поцелуя, случайного в общем-то, когда губы влюбленных сблизились, как никогда ранее... Когда княжича обожгло сильнее, чем в то далекое утро, когда занялся подожженный по злой боярской воле княжий терем в далеком Галиче и молодого наследника Осмомысла едва сумели вынести из жаркого пламени. Когда Любава слабо ахнула, попыталась отстраниться, поскользнулась на сырой траве. Чтобы удержаться на ногах, приникла к груди княжича, уткнувшись стыдливо лицом в золотое шитье кафтана.
Тем вечером все изменилось. Княжич сразу понял, что Любаву что-то угнетает. Она говорила о пустяках, рассказывала о перипетиях жизни кузнечного конца города. Владимир был готов выслушивать ее монологи часами, не важно, о чем она говорила. Главное было — слушать любимый голос. Смотреть в ее глаза, стараясь углядеть полет мелко подрагивающих длинных ресниц. Следить за движениями ее губ, таких нежных и одновременно требовательных — в том поцелуе, ты не забыла еще о нем, родная?
— Сейчас, — говорила Любава, торопливо, несвойственно для себя обращаясь со словами, — скоро уж договорю... Про Пребрану, собственно, уже и все... Дура она круглая, конечно. Как и я... О Господи!
— Что случилось? — старался разобраться княжич. — Тебя кто-то обидел?
— Никто не может меня обидеть сильнее, чем я сама. Знаешь, я просто устала.
«От чего?» — хотел спросить княжич. И осекся.
Он понял.
Любовь — не только счастье. Это испытание. У любви много врагов, и не каждому человеку дано защитить собственное чувство. Невыносимо тяжело таиться ото всех, зная, что не поймут, высмеют, осудят. Когда любовь против всех, то чаще побеждают — все... И чем ты моложе, тем проще кажется сдаться на милость победителей. Жизнь так длинна, и многое еще впереди. Иная любовь, быть может, большая, чем нынешняя... Только в старости, когда усталая память отвергает новые события и живешь прошлым, становится ясно, как ошибались мы тогда, в годы столь наивной молодости. Но прожить жизнь дважды не удавалось даже сказочным героям.
— Понимаю, — удалось выговорить Владимиру. — Со мной действительно тяжело...
— Я виновата...
