Ах, какое наслаждение идти по улице, и хоть от слабости дрожат ноги, но жива. Жива! Над головой голубеет небо, светит ласково солнышко в лицо, гладит по щеке ветерок. Павла тихо шла по вечерним улицам и радовалась всему, что видела вокруг. Жива!
Дома дети скакали от радости вокруг нее веселыми козлятами, Ефимовна, жившая у них, пока Павла болела, плакала и крестилась, обнимая дочь. И в свойственной ей бесцеремонной манере высказалась:
- А мы уж думали, Паня, что умрешь. Я стала и к похоронам готовиться, материалу красного да белого купила.
Павлу передернуло с головы до ног от мысли, что и она могла лежать в гробу, как Люсенька, и ничего бы не знала, как дети растут, как светло днем, как зеленеет трава и листья деревьев. А дети? Как бы они жили без нее?
- Паня, давеча Степан Захарович Жалин заходил, говорил, что в артели про тебя спрашивали из горкома. Может, натворила чего? - опасливо сообщила Ефимовна. - Да вот он и записку оставил. На-ко, - Ефимовна пошарила в кармане передника, вынула бумажку. - Я хотела прочесть, чтобы тебе в больнице рассказать, да непонятно, - мать умела читать только печатные буквы. И писала такими же буквами.
Павла взяла записку. Жалин, сменивший Зенкова, которого перевели на другую работу - коммунистов часто «бросали на прорыв» - сообщал, что Павлу просили зайти в горком партии в отдел пропаганды, и срочно.
Ну что же… Срочно, так срочно. Завтра все равно на работу. Потому в горком сходить можно и сегодня.
Павла попросила мать нагреть воды, а сама, утомленная пешим переходом от больницы до дому, легла отдохнуть. Когда все было готово, Павла вымылась, переоделась в чистое. Она решила надеть свое последнее выходное темно-синее шерстяное платье, купленное еще Максимом, чудом уцелевшее от мены на продукты. В чемодане все было сложено непривычно и неаккуратно чужой равнодушной рукой: не удосужилась Зоя сложить все, как лежало, потому Павла стала перекладывать вещи по-своему.
- Мам, - позвала Павла Ефимовну, - а где наши облигации? Что-то я их не нашла в чемодане. Убрала что ли куда?
- Нет, - откликнулась мать, возясь у плиты. - Все должно быть на месте. Да куда им деться-то? Погляди получше.
Павла тщательно перебрала все вещи, одну за другой. Нет, облигаций нет. А в них - тысячи две или три, ведь иной раз приходилось подписывать заем на всю зарплату. Каждая облигация помечена первой буквой имен ее родных - детей и матери. Помечала и смеялась тогда, что вот кому выпадет выигрыш, тогда и будет ясно, кто у них самый счастливый. Мало верилось, что вернутся те деньги выигрышем, но ведь Сталин говорил: эти заемы - временно взятые у народа средства - будут возвращены, кому выигрышем, кому просто погашены. А Сталин обманывать не станет. Сталин - почти бог.
- Да нет же облигаций! - потеряла терпение Павла от бесполезного рытья в чемодане.
Мать подошла. Вместе опять пересмотрели все вещи. Обескураженные, сели рядком на кровать перед раскрытым чемоданом, размышляя над тем, куда могли деться из чемодана облигации.
- Да уж не Витька ли, варнак, слямзил? - предположила Ефимовна. - То-то вертелся он все время возле чемоданов. Деньги-то были там? А то давеча конфет откуда-то притащил. В ём же беспутная копаевская кровь, прости, Господи, такого дурака… Деньги-то были в чемодане?
Павла молчала, стараясь унять гнев, наконец, попросила:
- Позови его, если он во дворе.
Витька явился мигом: не успел еще сбежать с дружками со двора. Хоть и работал парнишка на заводе, а возраст - четырнадцать лет - давал о себе знать.
- Чо, мам? - спросил с готовностью сын. - Зачем звала? Помочь надо?
- Ты облигации взял? - тихо спросила Павла, глядя в серые сыновьи глаза.
- Ты чо, мам, не брал я ничего, - замотал отрицательно головой Витя. - Не брал. На что они мне?
- Ах, не брал? А откуда конфеты, что ты вчера принес, бабушка сказала? А? Откуда у тебя деньги?
Витя покраснел: не скажешь ведь матери, что деньги те выиграл в карты - мать картежников не любит. Павла смущение сына поняла иначе и вскипела:
- А-а-а, выходит, брал, продал, наверное, а теперь стыдно, да? - и наотмашь хлестнула сына по щеке.
- Не брал я! - дико вскрикнул Витя, отшатываясь.
- Не брал?! А кто вечно в стол за конфетами лазил, как вор? - Павла понимала, что говорит пустое, укоряя сына детской проказой, когда он с Геной тайком добывал из стола пайковые конфеты. Да и конфеты он таскал не столь из-за своей испорченности, сколько голод заставлял это делать. - Кто? Разве не ты?! - она вновь размахнулась для нового удара.
- Не брал я, не брал!! - закричал Витя и выскочил за двери.
Павла упала грудью на стол, зарыдала от стыда, что впервые подняла на сына руку, а может, он и впрямь не брал эти проклятые облигации, пропади они пропадом… Рядом стояла Ефимовна и причитала:
- Что уж ты, Паня, волю рукам даешь, - она забыла уже, как охаживала, бывало, старшего внука ремнем, как ломала о лоб озорного мальчишки деревянные ложки. - Парнишку вон ударила. Да, может, и не он это.
