В отличие от Виктора Гена очень расстроился, что младшая сестра, с которой нянчился с пелёнок, собирается уехать на следующий день. Да это и неудивительно, потому что в нём было гораздо больше материнской душевности, чем в других довоенных детях, к тому же обделён вниманием альфинских тётушек, не любивших Полину. Впрочем, она платила им той же «монетой». Тёток Геннадий не видел месяцами, лишь двоюродные братья - Владимир, Розин сын, и Юрий - Зоин, забегали к нему распить бутылочку. Да ещё заглядывала Лида, когда приезжала в гости к тётушкам. Александра же, регулярно бывая в родном городе, ни разу не заехала к Гене, хотя письма писала часто. И потому они не могли наговориться в единственную ночь, которую им суждено было пробыть вместе, и когда впервые открыли друг другу свои души.
- Гена, Гена, зачем губишь себя? - с болью спросила она брата. - Зачем пьёшь?
- Понимаешь, с одной стороны, когда выпью, то и голова не болит, а с другой - чему ещё в этой жизни можно радоваться? Но мы с Полиной ничего, жи-вё-ом, - захорохорился брат. - Ну а ты-то как?
Гена не захотел тревожить младшую сестру рассказом о своей невесёлой жизни: болен, душевно одинок, задумал уйти от Полины, понимая, что не сможет жить рядом с ней и не прикладываться к бутылочке, и даже попросил Зою Егоровну помочь с квартирой. У неё, хоть и давно пенсионерила, старые связи сохранились, к тому же она, как фронтовичка, сначала стала членом городского совета ветеранов, а затем и возглавила его. Зоя Егоровна, выслушав Геннадия, не удержалась, укорила: «Я тебе комнату выхлопотала, зачем отдал её Полькиной дочери?»
Да, такое было. Старшая дочь Полины вышла замуж, а чтобы не мозолила глаза, Геннадий поменял свою комнату на комнату в квартире Полины. Думал ведь жить с ней до старости: она, имея троих детей, ради Геннадия с мужем развелась, а ведь ей, крепкой женщине, мало радости, наверное, было менять здорового мужчину на больного - Геннадий после травмы несколько лет находился на инвалидности. Но любила, видимо, Полина весёлого гитариста Генку, и жалела его, однако нет худшей беды в доме, если жена пьёт больше мужа.
- А ты как? - спросил брат, и она рассказала, чем занимается, как живёт, что перешла вновь в типографию. Гена посмотрел на неё внимательно и неожиданно предложил:
- Ты вот что, сестрёнка, ты лучше расскажи мне, что у тебя на сердце лежит, а там посмотрим, может, и посоветую что…
И Александра выложила ему мысли о себе, о разоренной семье, об отношениях в их роду - все свои мысли поведала. Лишь на своё одиночество не жаловалась, на то, что хоть не вела себя монахиней, но ни с одним из мужчин, с кем встречалась, судьба не пожелала связать крепче, ограничивалась ночными встречами. Зато с гордостью сообщила, что взялась писать книгу о странных судьбах своих родных.
Глаза у Гены заблестели, он стукнул кулаком правой руки о раскрытую ладонь левой и с чувством произнес:
- Эх! Жаль, не увижу я той книги!
- Почему не увидишь? - насторожилась Александра. - Если смогу напечатать, пришлю.
- Болею я, сестрёнка. Каждый день смерти жду, да уж и пришла бы, не мучился бы тогда… - признался брат.
- Ты что? Живи сто лет! Ко мне приезжай. Хоть в гости, хоть насовсем.
- Да боюсь уезжать далеко из дома, вдруг что случится, вот, видишь, нитроглицерин постоянно в кармане лежит. Лида тоже зовёт к себе в гости, а я никак не соберусь. Она здесь часто бывает, да больше у тёток находится, ко мне иногда заходит. Она, понимаешь, не любит Полину, а мы с Семёном не в ладах.
- Да уж… Наверное, без неё ты пил бы меньше, - сказала, вздохнув, Александра. - Знаешь, она мне почему-то никогда не нравилась, хотя, мне кажется, маму любила.
- Ты права. Она же сирота. Мамка, бывало, ругает её, а Полина смеётся да обнимает мамку. Она же, знаешь, чистоплотной всегда была, это сейчас такой стала, - брат неуверенно оправдывал Полину, но чувствовалось, как ему хотелось уйти отсюда, но - некуда: собственная жилплощадь - в квартире сожительницы.
- И всё равно, если она пьёт, так ты хоть воздержись, ведь болеешь, зачем раньше времени в гроб ложиться? - произнесла Александра равнодушную, дежурную фразу, и как потом корила себя за это год спустя!
Брат шевельнул плечами, дескать, ничего теперь уже не сделаешь, а, может, хотел сказать, что никому он, такой больной, кроме Полины, с которой прожил двадцать лет, и не нужен. Александра не верила, что брат любит Полину, но что-то невидимое и непонятное удерживало его возле неё, как и Павлу Федоровну - рядом со Смирновым. И опять подумалось: за что им всем такая глупая жизнь выдалась - всё не ладно, всё через пень-колоду идет…
А Гена опустил голову и прошептал:
- Понимаешь, жить уже не хочется. Давно.
